RUS
EN

Ему ты песен наших спой

 

Ему ты песен наших спой

Ирина ЛУКЬЯНОВА

Когда-то стихи Аполлона Майкова учили наизусть с первых школьных лет, а самого его считали лучшим поэтом послепушкинской эпохи. Время выдвинуло вперед Тютчева, Фета, Алексея Толстого, а классического Майкова отодвинуло на второй и третий план. Хотя Майков, конечно, не стал хуже.

Аполлон Николаевич Майков (1821–1897). Фотография 1890-х годов / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

И в учебниках он уцелел: шестиклассники читают «Емшан» – и, надо сказать, читают с удовольствием: есть в нем и так любимая ими чеканная балладная поступь, и ясный сюжет, и удивительная летящая тоска, на которую всегда откликается душа: «Ему ты песен наших спой, – // Когда ж на песнь не отзовется, // Свяжи в пучок емшан степной // И дай ему – и он вернется».

Иннокентий Анненский большую статью посвятил педагогическому значению стихов Майкова: они так живописны, так звучны, так тщательно отделаны, что прекрасно годятся для того, чтобы научить детей любить стихи.

Многие поэты никогда не публикуют свои юношеские стихи: так они слабы, несамостоятельны, косноязычны, так вялы – как проросшие в темноте ростки картошки. Другие совсем молодыми входят в поэзию уже мастерами, уже сильными поэтами: ничего нигде не провисает, не вызывает чувства мучительной неловкости. Таким поэтом и был Майков. Иннокентий Анненский замечал: «Мы не найдем в его томах ни беспредметных порывов юности, в виде целых пьес, ни прилежных робких подражаний любимым образцам – перед нами сразу выступает поэт, точно Паллада, вышедшая во всеоружии из Зевсовой головы».

Аполлонический Аполлон

Майков вошел в литературу как поэт антологический, работающий в русле классического наследия. Его первый сборник стихов был густо населен фавнами, наядами и дриадами и содержал перепевы древней классической поэзии. Белинский откликнулся на этот сборник большой и очень доброжелательной рецензией; «прекрасное дарование», «дивно поэтическая, роскошно художественная пьеса», «какие пластические, благоуханные, грациозные образы!».

Аполлон Майков в возрасте 13 лет. Портрет работы отца поэта / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Белинский говорил о склонности молодого поэта к живописности и его «гармоническом единстве с природою», но замечал у него некоторую однобокость изображения мира: в этом мире почти отсутствует трагедия. Майков и до конца жизни остался солнечным поэтом – в полном согласии со своим именем «аполлоническим», как говорили в Серебряном веке: ясным, спокойным, сдержанным. Никогда в нем не было ничего темного, страстного, «дионисийского» – напротив, его даже упрекали в чрезмерном бесстрастии. Но страстность он всегда истреблял, изгонял из своей поэзии, специально вымарывал все личное – отчасти потому, что это никому не интересно, отчасти из нежелания открывать душу посторонним. Он писал своим сыновьям, косвенно отвечая на упреки критиков, мол, почему у него совсем нет любовной лирики: «Меня <...> упрекали в холодности, главное указывая на то, что нет у меня любовных стихотворений <...> Но о любви своей мне всегда было писать и говорить стыдно. Что кому до этого за дело! Каждого пускать с своим носом к себе в сердце!» Майков не то что не выворачивает перед читателем душу, а вообще застегнут на все пуговицы и повязан галстуком; в его поэзии нет ничего смутного, ночного, бередящего душу – он поэт разумный, трезвый, уравновешенный. Более того, такие люди воспринимают чужую исповедальную лирику с некоторой брезгливостью – как душевный стриптиз. Публикатор писем Майкова И.Г. Ямпольский обращает внимание на то, что поэт сознательно стремится к поэтической сдержанности. Так, в одном из писем сыновьям сказано: «Вообще то, что вам представляется, может быть, во мне зрелостью ума, есть плод многого горького опыта, очарований и разочарований, и «взгляды и убеждения» сложились не без внутренних бурь и потрясений. Только мне всегда стыдно было их обнаруживать в стихах, ибо мне всегда противны были как байроновские проклятия, так и лермонтовские: «И скучно, и грустно, и некому руку подать». Но все это легло в основу совершенно объективных образов и лиц».

В лирической поэзии – самом, наверное, субъективном виде творчества – Майков старался быть «объективным». «В письме к сыновьям от 1890 года Майков говорит, что он «все свое облекал в объективную форму» и «все личное», которое являлось подпочвой стихотворений, изгонялось «как лишнее, не нужное никому», – пишет Ямпольский.

Пожалуй, стихотворения Майкова больше всего схожи с академической живописью его времени. Он сразу заявил себя мастером, он с юности предпочитал классические сюжеты – и всякое свое чувство, всякую свою мысль воплощал в тщательно отделанных строфах; где-то он даже назвал себя ювелиром.

И даже – его самого с его кистью!

Имение Чепчиха Клинского уезда Московской губернии, где провел детство поэт / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Отчасти, наверное, майковская склонность к живописанию – а он в поэзии явно тяготеет к описаниям, к статичным пейзажам, ландшафтам, максимум – бытовым сценкам – вынесена им из отцовского дома. Отец его, отпрыск древнего рода Майковых (считается, что к нему принадлежал святой Нил Сорский), был офицером, воевал в 1812 году под началом Багратиона, в Бородинском сражении был ранен в ногу – и пока лечил ее в своем ярославском имении, развлекался срисовыванием картинок. Рисование так увлекло его, что он не оставил его и по возвращении на военную службу, а вскоре сделался одним из известнейших художников своего времени – и впоследствии академиком живописи. До нас дошел его эскиз плафона «Олимп», изображающий сидящих на облаках богов; его сдержанная, прохладная цветовая гамма, лаконичность композиции и невыразительность лиц составляют интересную параллель майковской поэзии. Аполлон Николаевич тоже увлекался живописью, но в конце концов оставил это увлечение – сохранив, однако, склонность к созданию словесных картин, иногда чудесно выразительных:

Кругом пестреет лес зеленый;
Уже румянит осень клены,
А ельник зелен и тенист; –
Осинник желтый бьет тревогу;
Осыпался с березы лист
И, как ковер, устлал дорогу...
Идешь, как будто по водам,
Нога шумит... а ухо внемлет
Малейший шорох в чаще, там,
Где пышный папоротник дремлет.
А красных мухоморов ряд,
Что карлы сказочные, спят...

Мать Майкова была писательница и переводчица – Евгения Петровна, урожденная Гусятникова. Аполлон, старший из четырех сыновей, родился в 1821 году (он был ровесником Бодлера, Флобера, Достоевского и Некрасова). Мальчик очень дружил с братом Валерианом, следующим за ним по старшинству. Детство, как и положено дворянским детям, они проводили в деревне, где дружили с крестьянскими мальчишками и пристрастились к рыбной ловле. Потом семья переехала в Петербург. Дом Майковых был открытый, гостеприимный, в нем постоянно собирались писатели и художники, но это был не светский салон, а именно уютный дом, где друзей любили, слушали, помогали, если им плохо. Одним из частых гостей был еще совсем не знаменитый Иван Гончаров, который вскоре стал преподавать братьям Майковым русскую словесность. Впоследствии из писем писателя к воспитанникам вырастет «Фрегат «Паллада». Евгения Петровна охотно привечала и даже подкармливала начинающих писателей; ее очень любил Достоевский, с которым Аполлон Майков сошелся в юности и дружил до самой смерти Федора Михайловича.

Аполлон и Валериан поступили на юридический факультет Петербургского университета; Валериан вскоре занялся литературной критикой, и в нем видели продолжателя дела Белинского. Младший брат, Владимир, впоследствии стал писателем, Леонид – этнографом.

Портрет Николая Аполлоновича Майкова с женой Евгенией Петровной и двумя сыновьями, Валерианом и Леонидом. 1847 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Первые известные стихи Аполлона Майкова датированы 1837-1840 годами; в них он уже сложившийся поэт. Ректор Петербургского университета Плетнев, друг Пушкина, показал его стихи Жуковскому и Гоголю, рассказывал о них при дворе. На первую книгу поэта он откликнулся рецензией, где писал: «...судя по верности умопредставлений, сочувствует он с антологическими поэтами Греции, как сочувствовал с ними Дельвиг, а судя по музыкальному, воздушно-прозрачному стиху, с Батюшковым, Жуковским, Пушкиным и А. Шенье». Первую книгу Аполлон Майков посвятил маме. Публика встретила сборник очень благосклонно, а царь наградил автора тысячей рублей для поездки в Италию: учиться живописи и изучать поэзию.

Италия властно притягивала к себе русских поэтов и художников – от старших, Сильвестра Щедрина, Иванова, Брюллова, Тютчева, Гоголя, до младших – Алексея Толстого и Майкова. Майковские стихи об Италии – радостное изумление: «Ах, чудное небо, ей-богу, над этим классическим Римом! // Под этаким небом невольно художником станешь». Эти строчки очень нравились Гоголю, он их часто повторял. Стихотворение это – рисунок в стихах: нарядные албанки стоят у фонтана, художник их рисует, а поэт описывает: «…и чудное небо, // И плющ темнолистый, фонтан и свирепую рожу тритона, // Альбанок и даже – его самого с его кистью!» Стихотворение из итальянского цикла «На дальнем Севере моем» – чудесная картина римского вечера, сумерек, «тумана в золотой пыли», заката – очень нравилось Некрасову.

Мама писала сыну: «Вот ты и в Риме! Там, куда давно влекло тебя воображение и твоя муза; не разочаровывайся совершенно, мой друг, смотря на Рим, обитаемый итальянцами. Увы, всему приходит черед. Слава и земное могущество исчезают яко дым – но в Риме еще много осталось бессмертной славы; смотри на его обломки как поэт, философ… пиши, рисуй… не предавайся только праздности и лени…»

Он побывал в Париже, слушал лекции в Сорбонне; на обратной дороге задержался в Праге – здесь зародился его интерес к идеям панславизма, здесь он работал над кандидатской диссертацией «О первоначальном характере законов по источникам славянского права».

Вернувшись домой, молодой поэт поступил на службу в библиотеку Румянцевского музея и окунулся в петербургскую литературную жизнь, тон в которой теперь задавали Белинский и Некрасов; с обоими Майков много общался. Он живо поддерживал молодую натуральную школу, в некрасовском «Петербургском сборнике» поместил свою поэму «Машенька» о дочери мелкого чиновника, соблазненной и покинутой блестящим кавалеристом Клавдием. Со временем «Машенька» автору разонравилась, стала казаться тенденциозной; спустя десять лет он писал об этой поэме: «...мотивы взяты из жизни, но неопределенна, не сознана общая мысль поэмы; в герое – несколько общих черт, рассуждения о любви, отношения к свету, – все заученное, ходившее тогда в литературе с легкой руки Ж. Занда».

Много эгоизма и мало любви

Какое-то время братья Майковы увлекались демократическими идеями. Оба вошли в кружок петрашевцев, где сблизились с Достоевским. Но летом 1847 года 23-летний Валериан Майков внезапно умер: с ним сделался удар во время купания. Аполлон долго не мог прийти в себя. В одном из писем он с горечью писал, что с братом было связано не только прошлое, но и будущее: теперь все намеченное вдвоем предстояло делать в одиночку. Примерно в это же время Аполлон познакомился со своей будущей женой, Анной Ивановной Штеммер из немецкого лютеранского семейства. Женился он на ней, однако, только в 1852 году, после нескольких перенесенных потрясений.

А.Н. Островский, И.Ф. Горбунов и А.Н. Майков. Фотография С.Л. Левицкого. 1860-е годы / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

В 1848 году в России начался очередной политический заморозок – реакция на французскую революцию и брожение умов. В следующем году кружок петрашевцев был разгромлен, его члены арестованы; Майкова задержали, допросили и в тот же вечер отпустили. Перепуган он был страшно – испугом и отделался; одни биографы утверждают, что по своей полной непричастности к делу петрашевцев, другие – что следователи просто не докопались до того, как близко он стоял к центру кружка. Позже Майков писал, что в 40-х годах даже дневников не вел, опасаясь обыска, что к античным темам обращался потому, что в подцензурных условиях это была отдушина для творчества; тем поразительнее его резкий поворот в политических взглядах в «мрачное семилетие». Как и Достоевский, Майков в это время совершенно отошел от революционно-демократических идей («много вздору, много эгоизма и мало любви») и стал проповедовать, что лучшие формы правления – те, что выработаны самой историей. Он сблизился со славянофилами, стал резко возражать западникам – а с началом Крымской войны и подъемом патриотических чувств Майков принялся яростно поддерживать правительство. Он писал в это время Писемскому: «И каково бы ни было образование каждого, из каких бы источников ни почерпнул он свои знания и мнения, все в один голос, в один миг должны были разрешить этот вопрос и единодушно, перед судом совести ответить: «Я русский»… Ничто не подавило в нашем сознании, что можно быть ученым и образованным человеком и чувствовать, что мы в то же время русские и что в нас повыше всего одно святое чувство любви к отечеству!»

Стихотворения, написанные Майковым в 1854 году, восстановили против него многих бывших друзей. Его отношение к революционному преобразованию действительности ясно выражено в стихотворении «Арлекин» 1854 года:

…И мы пошли ломать. Трещало
Все, что построили века…
Грядущее издалека
Нам средь руин зарей сияло…
Но вдруг средь наших сладких снов,
Средь наших пламенных теорий –
Мы слышим черни ярый рев:
Как будто вдруг из берегов,
Бушуя, выступило море!..
Мы в ужасе глядим кругом.
И что ж? Как демоны в потемках,
Одни стоим мы на обломках:
Добро упало вместе с злом!
Все наши пышные идеи
Толпа буквально поняла
И уж кровавые трофеи,
Вопя, по улицам влекла…

«Арлекин» появился в «Современнике» в 1855 году. Поэт Щербина написал эпиграмму, где прямым текстом говорил, что Майков воспевает Третье отделение. «Отечественные записки» отозвались отрицательной рецензией. Стихотворение «Коляска» довольно долго ходило в списках. В нем лирический герой с благоговением смотрит на проезжающего по улице в коляске императора, погруженного в мрачные мысли, и сочувствует ему, и хочет ему сказать:

«Великий человек! Прости слепорожденным!
Тебя потомство лишь сумеет разгадать,
Когда история пред миром изумленным
Плод слезных дум твоих о Руси обнажит
И, сдернув с истины завесу лжи печальной,
В ряду земных царей твой образ колоссальный
На поклонение народам водрузит».

Хотя в те времена даже оборот «обожаемый император» был совершенно обыкновенным для ежедневных газет, столь верноподданническое стихотворение все же было несколько неожиданным для литератора круга Некрасова и Белинского. Майкова бранили за подлость и называли «льстивым рабом»; в письме поэту Полонскому он писал потом, что это была «глупость, не подлость». Николай I долго занимал его мысли; Майков считал, что император был способен на огромные свершения и прекрасно понимал русский дух, но образованное общество, выросшее на французских идеях, его не поняло…

Как февраль ни злися

В 1852 году Майков женился на своей Анне Ивановне, с которой жил долго и счастливо. У них было четверо детей – три мальчика и девочка Вера. Забегая вперед, скажем, что Вера заболела и умерла в 11 лет. Майковы очень горевали по доброй и заботливой дочке; стихи «Не может быть! не может быть!» – редкий случай, когда Майков не пытается быть объективным и не вымарывает живые чувства, а просто плачет:

Не может быть! не может быть!
Она жива!.. сейчас проснется...
Смотрите: хочет говорить,
Откроет глазки, улыбнется,
Меня увидит, обоймет
И, вдруг поняв, что плач мой значит,
Ласкаясь, нежно мне шепнет:
«Какой смешной! о чем он плачет!..»
Но нет!.. лежит... тиха, нема,
Недвижна...

В 1855 году Майков издал прелестную поэму «Рыбная ловля»:

А тут мой поплавок мгновенно исчезает.
Тащу – леса в воде описывает круг,
Уже зияет пасть зубастая – и вдруг
Взвилась леса, свистя над головою...
Обгрызла!.. Господи!.. Но, зная норов щук,
Другую удочку за тою же травою
Тихонько завожу и жду, едва дыша...
Клюет... Напрягся я и, со всего размаха,
Исполненный надежд, волнуяся от страха,
Выкидываю вверх – чуть видного ерша...
О, тварь негодная!.. От злости чуть не плачу,
Кляну себя, людей и мир за неудачу.

Титульный разворот Полного собрания сочинений А.Н. Майкова (Изд. А.Ф. Маркса. С.-Пб., 1914) / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Майков холоден и академичен, когда пишет о вакханках с тимпанами. Слишком зол и публицистичен в своих попытках вести полемику в стихах и обличать нравы – ну не тягаться ему здесь было с желчным и ядовитым Салтыковым-Щедриным, вечным его противником. Но когда Майков берется за то, что любит больше всего на свете, когда он позволяет себе расстегнуть пуговку у ворота и побыть собой – веселым, счастливым, простым, – из-под его пера летят, искрясь, строчки, исполненные самой высокопробной поэзии. Недаром сразу, моментально полюбилось читателю и прочно обосновалось в хрестоматиях для детского чтения его знаменитое «Весна! выставляется первая рама» – стихи, до краев полные счастья, света, тепла и весеннего шума.

В советские времена Майкова как реакционера и консерватора пытались «сбросить с корабля современности». В «Литературной энциклопедии», выходившей в 1929-1939 годах, о Майкове среди прочего сказано о его стихотворении «Сенокос», что он «в слащавых тонах» изображал «деревню под эгидой ласкового помещика». «Сенокос», собственно говоря, вот:

Пахнет сеном над лугами...
В песне душу веселя,
Бабы с граблями рядами
Ходят, сено шевеля.
Там – сухое убирают;
Мужички его кругом
На воз вилами кидают...
Воз растет, растет, как дом.
В ожиданьи конь убогий
Точно вкопанный стоит...
Уши врозь, дугою ноги
И как будто стоя спит...
Только жучка удалая
В рыхлом сене, как в волнах,
То взлетая, то ныряя,
Скачет, лая впопыхах.

Не столь уж много в русской поэзии таких ярких, обаятельных и смешных образов полного животного счастья, как эта жучка удалая, ныряющая в волнах свежего сена. Хотя, пожалуй, на фоне «эгиды ласкового помещика» она еще смешнее.

Когда Майков пишет о весне, грозе, солнце – он вдруг начинает звенеть счастьем и лучиться солнцем, и это, наверное, лучшее, что вообще выходило из-под его пера – все эти звезды, которые похожи на золотых пчелок, эти синие стрекозы, этот благодатный дождик, который загнал влюбленных в золотистую клетку, эта ласточка, поющая:

«Как февраль ни злися,
Как ты, март, ни хмурься,
Будь хоть снег, хоть дождик –
Все весною пахнет!»

Почти все это – стихи второй половины 50-х: времени семейного счастья, тихой усадебной жизни. Время оттепели, время надежд: будь хоть снег, хоть дождик – все весною пахнет. И у сборника стихов характерное название: «На воле».

Майков в это время много выступал с чтением стихов, много печатался. Сейчас он одобряет правительство, которое «само пустилось по спасительному пути реформ и призывает само все разумные силы нации к открытию мер для осуществления идей, за которые некогда гнало». Крестьянскую реформу он приветствовал – и написал стихотворение «Картинка», изображающее крестьян, которые слушают царский манифест. Стихотворение привело в ярость Салтыкова-Щедрина: «Что ни слово, то фальшь».

…В вечность глянувшей души

А.Н. Майков в своем кабинете / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

С 1852 года Майков работал в Петербургском комитете иностранной цензуры: начинал младшим цензором, а с 1875 года возглавлял комитет. В комитете работал Тютчев, который для Майкова стал наставником, старшим товарищем, учителем: «Знакомство с Тютчевым и расположение ко мне, – отмечает Майков, – все скрепленною пятнадцатилетней службой вместе и частными беседами и свиданиями, окончательно поставило меня на ноги, дало высокие точки зрения на мир, Россию и ее судьбы в прошлом, настоящем и будущем, и сообщило тот устой мысли, на коем стою теперь и на коем воспитываю свое семейство». В том же комитете работал и Яков Полонский. «Мне ничего более не надо: я и умереть хочу, как и Тютчев, в дорогом моему сердцу комитете», – сказал однажды Майков.

В 1858 году Майков по приглашению Морского министерства отправился в экспедицию в Грецию на корвете «Баян». Корвет подолгу стоял в портах Италии; в одном из своих итальянских стихотворений Майков досадует на опостылевший Неаполь и тоскует по родине. «Неаполитанский альбом (Мисс Мэри)» – стихи веселые, легкомысленные, полные танцевальных ритмов; даже о восстании Гарибальди он повествует как-то мимоходом, вскользь. До Греции «Баян» так и не добрался, однако Майков в экспедиции учил новогреческий язык и создал цикл новогреческих песен.

В 60-е годы поэт сблизился с кругом «Москвитянина» и славянофилами. Дружил с Достоевским – еще с петрашевских времен. Они переписывались, пока Достоевский был в остроге и ссылке, Майков был крестным отцом детей Федора Михайловича, который ценил деликатность и душевность Майкова, его готовность помочь. Дружить с Достоевским было трудно: тяжелый характер его был причиной размолвок и недопонимания, однако друзьями они оставались до самой смерти Достоевского.

Славянофильство, панславизм, борьба с нигилизмом, консерватизм в политических взглядах и серьезное, вдумчивое христианство – все это сближало его с Достоевским. Достоевскому очень нравилось стихотворение Майкова «Дорог мне, перед иконой…» – о свечах в церкви, за каждой из которых – чья-то молитва:

Это – светлое мгновенье
В диком мраке и глуши,
Память слез и умиленья
В вечность глянувшей души...

«И откуда Вы слов таких достали! Это одно из лучших стихотворений Ваших», – писал Майкову Достоевский.

Майков много размышляет о христианстве: его поэма «Три смерти» рассказывает о заре христианства и борьбе с язычеством. В стихотворении «Савонарола» он задумывается о том, как губительна для христианства мрачная, безрадостная аскеза. Нет, не в этом Христос, убеждает Майков:

О нет! Скорбящих утешая,
Ты чистых радостей не гнал
И, Магдалину возрождая,
Детей на жизнь благословлял!
И человек, в твоем ученье
Познав себя, в твоих словах
С любовью видит откровенье,
Чем может быть он свят и благ...

В «Упраздненном монастыре» Майков размышляет о русском христианстве и его нынешнем оскудении:

Святыню вывезли... Но нет,
Не всю!.. Нет, чувствую, живут
Мольбы и слезы, столько лет
От сердца лившиеся тут!

Памятник на могиле поэта в Санкт-Петербурге на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря. Фотография начала XX века / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Наконец, последняя его большая поэма – «Два мира» – снова о язычестве и христианстве; «Три смерти» вошли в нее как одна из частей. В 1882 году Майков получил за поэму Пушкинскую премию Академии наук; историк литературы Святополк-Мирский, говоря об общем оскудении поэтического мастерства в конце XIX века, характеризовал поэму так: «Несмотря на то, что там содержится множество пассажей, доказывающих, что у Майкова был сильный ум, стихи ее плоски и общая концепция неудачна». Крупные поэмы, продуманные, простроенные стихи – рассудочные, рациональные, старательно проработанные – сильно проигрывают коротким стихийным зарисовкам сборника «На воле». Тем не менее именно серьезный, масштабный поэтический труд Майков считал своим основным делом. Он много думал о русской истории, и ей посвящено множество его крупных поэтических произведений – а лучшим из них все равно оказался «Емшан», одухотворенный не мыслью, а живой тоской.

Трудолюбивый, усидчивый, спокойный, одаренный незаурядным версификаторским дарованием, знающий несколько языков Майков не мог не стать прекрасным переводчиком. Он перевел на русский язык «Слово о полку Игореве», и этот перевод долго считался лучшим. Майков переводил греков и римлян, Мицкевича, Гёте, Лонгфелло, Андерсена, верно служа литературе – поэзии – чистому искусству, как он его понимал. «Я читать не могу стихов теперь, где, кроме задирательной идеи, ничего нет. А уж рассказы об исправниках – мочи нет! Двадцать рассуждений бы прочел лучше о преобразовании земской полиции, чем одну такую повесть», – злился Майков на народническую литературу «с тенденцией». Сам он «тенденцию» у себя тщательно истреблял – и считался вместе с Фетом и Полонским приверженцем «искусства ради искусства». Фет, великий князь Константин Романов – поэт К.Р. – вот его литературные соратники к концу жизни.

Удивительно, что поэт, еще заставший Батюшкова и Пушкина, переживший Некрасова и Тютчева, выдержавший многолетнюю вражду с революционно-демократической критикой, к концу жизни еще успел в новую литературную битву:

У декадента все, что там ни говори,
Как бы навыворот, – пример тому свидетель:
Он _видел_ музыку; он _слышал_ блеск зари;
Он обонял звезду; он щупал добродетель.

Он начинал писать, вдохновленный Державиным, даже не Пушкиным; в конце жизни ценил Мережковского – от XVIII века до Серебряного, почти до самого ХХ Майков пронес лиру через самые непоэтические времена, верный себе и своему поэтическому девизу:

В чем счастье?..
В жизненном пути
Куда твой долг велит – идти,
Врагов не знать, преград не мерить,
Любить, надеяться и – верить.


Скачать (PDF, 10 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA