RUS
EN

Меж двух берегов

 

Меж двух берегов

Виктор Гавриков

Этот удивительный человек родился за океаном, но уже более сорока лет живет на две страны. Там, в США, – дом и кафедра, здесь, в России, – Толстой, Достоевский и архитектура Русского Севера.

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО У.БРУМФИЛДОМВ начале 1970-х годов Уильям Брумфилд впервые приехал в Советский Союз – на стажировку в Ленинградский, а затем в Московский университет. Но решающую роль в будущем молодого слависта сыграли не питерские тупики Достоевского и философия Толстого, а фотоаппарат, купленный перед поездкой в Москву. Фотографирование архитектурных объектов Русского Севера захватило исследователя. Сейчас он говорит, что в вечном споре между Москвой и Петербургом он обязательно отдал бы предпочтение ­Вологде.

– Все началось с русской литературы. Я родился и вырос на юге Америки, в краях, где происходит действие романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». В буквальном смысле я вырос на этой земле, и там было очень много сложных проблем, – рассказывает Уильям Брумфилд. – И когда я открыл для себя Толстого, а потом и Достоевского, это было как бальзам на душу: я понял – другой народ сталкивается с такими же сложными вопросами о войне, страданиях, справедливости. С этого началось! Но сначала я чувствовал переплетение на основе Американского Юга.

– А потом?

– Когда я поступил в Университет Джонса Хопкинса – это частный исследовательский университет в Балтиморе, штат Мэриленд, – то сначала, как все, хотел стать врачом. Но на самом деле мне это было не очень интересно. В том же университете преподавал русский язык очень скромный доцент, и я потихоньку с ним работал, стал изучать русский язык.

– Для чего вы стали изучать русский язык?

– Хотел создать собственное умственное пространство на основе любви к русской литературе. Стал заниматься русским языком, и первым моим упражнением был перевод пушкинского «Евгения Онегина» на английский язык. У Пушкина такой чистый и прозрачный русский язык, что я стал его переводить, хотя и с большим трудом. Занялся грамматикой и в итоге перевел весь роман в стихах на английский. Это был, конечно, весьма примитивный перевод, но как учебное задание он был сделан. Потом я все-таки решил написать дипломную работу по русской литературе. Для этого пришлось перейти в другой университет. И очень удачно получилось: решил поступить в аспирантуру либо в Гарвард, либо в Беркли. И я, слава богу, выбрал Калифорнийский университет Беркли. Этот университет оказался просто идиллией для меня: там были такие корифеи, как Глеб ­Петрович Струве, сын известного русского политика ­Петра Струве, было много других умных людей, которые блестяще знали русскую культуру, а вот отдел славистики был небольшой. Там можно было общаться с самыми известными славистами. Так что я продолжал заниматься русским языком и русской литературой.

– А каким вы запомнили Струве?

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО У.БРУМФИЛДОМ– Знаете, он такой... корифей. Когда я вернулся из первой моей поездки в Советский Союз, которая состоялась летом 1970 года, то по просьбе Департамента по славистике осенью того же года устроил небольшую лекцию – чтобы поделиться впечатлениями. Показывал свои, как позже оказалось, хорошие диапозитивы фотографий той поездки, некоторые из них до сих пор публикуются. Струве сидел в первом ряду. Я был удивлен тем, что Россия открыла во мне вот этот дар – дар фотографирования. На фотографиях были памятники Петербурга, Павловска, Москвы. ­Струве подошел ко мне и сказал: «Молодой человек, вы вернули часть моей культуры». Понимаете, в то время он не мог вернуться в Россию, он был в опале. И в этот момент я понял, что моя работа имеет духовную силу.

– Что вы хотите этим сказать?

– Через фотографию люди воспринимают не только среду, но и культуру. Таким образом, встреча со Струве послужила тому, что я сразу же подал прошение о возвращении в Россию в следующем году сроком на один год.

– Не страшно было в первый раз ехать в СССР?

– Это был официальный обмен учеными и преподавателями. Нет, страшно не было. Перед отъездом я заболел и очень ­боялся, что не сумею выздороветь до отъезда. Но хороший врач меня вылечил, и я через Нью-Йорк, рейсом PanAm вылетел в Россию. Что это было за приключение, я понял в первый же день пребывания в стране. В то время еще не была облагорожена территория вокруг Шереметьева, и по пути в город вокруг аэропорта шумели березовые рощи. А вот уже в МГУ, где мы жили, нас принимали очень вежливо и на высоком уровне. До сих пор я вспоминаю первую поездку как какое-то благо.

– Какой тогда вы запомнили Москву?

– Сталинские башни, высотка МГУ, Парк культуры... И там были фотографии на стендах: «Студенты Беркли протестуют против вьетнамской войны». Это было сложное время. Но я понял, общаясь с русскими коллегами, что люди есть люди и на человеческом уровне можно говорить без страха, обид и напряжения.

– В гости ходили в семьи? Попробовали русскую водку?

Вологда, улица Предтеченская, дом 42. Конец XIX века / Фото: УИЛЬЯМ БРУМФИЛД– В гости ходил, а вот выпивал, по-видимому, намного меньше, чем другие. Похоже, знание языка не позволило мне общаться с русскими коллегами на равных. Была у нас преподаватель, которая устраивала экскурсии по городу. У нее был распечатанный список объектов для просмотра, в нем значилось много церквей, что было нетипично для Советской России, в которой тогда процветал атеизм. Иной раз я был единственным участником ее прогулок. И вот с этих памятников из ее списка, можно сказать, и начался мой интерес к архитектуре.

– Чем вы фотографировали?

– Была у меня тогда широкоформатная камера Konika, я купил ее перед самой поездкой. Сейчас – Nikon. И от пленки я уже ушел примерно лет десять назад – меньше работы для архива.

– Вы начали знакомство с русской литературой с Толстого и Достоевского. Предпочтения не изменились?

– Тогда это была «Война и мир», сейчас – «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы». Но в последнее время я все больше ценю Гоголя. По-моему, он совершенно бесстрашный человек. Его «Мертвые души» – это произведение на уровне Данте и Гомера. В вопросах провинциальной жизни персонажей он гораздо более компетентен, нежели Толстой и Достоевский. Я вижу его восприятие провинциальной жизни довольно глубоким и во многом неотрицательным. Хотя в то время я его совсем не читал. В прошлом году я был в Оптиной пустыни, по благословению был даже в скиту, и сумел почувствовать ауру места «Братьев Карамазовых». Оптина пустынь – живая связь времен.

– А вы сами в Бога верите?

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО У.БРУМФИЛДОМ– Да. Я – протестант. В последние годы гораздо чаще бываю в православных храмах, нежели в протестантских, но все-таки я протестант, эта вера досталась мне от мамы. Это очень личное.

– В этом году исполняется 150 лет роману Достоевского «Преступление и наказание». Насколько для вас это важное произведение?

– Возможно, это первое произведение Достоевского, которое я прочитал в молодости. Тогда этот роман произвел на меня сильное впечатление. И до сих пор я беседую о нем со студентами. Это важный шаг в творчестве Достоевского и понимании Санкт-Петербурга как города. В 1971–1972 годах я жил в Петербурге и стажировался в ЛГУ. Так что для меня этот роман и восприятие Петербурга – связанные вещи. «Преступление и наказание» ярко представляет сложные вопросы о роли Санкт-Петербурга в русской судьбе и русской истории. Для Достоевского Петербург – не простое дело. Пушкин пишет: «Люблю тебя, Петра творенье…», а Достоевский потом сказал: а я – не люблю! У Достоевского двойственное отношение к Петербургу. Ведь Петр Великий в некоторой степени разрушил патриархальный уклад жизни России.

– А чем, на ваш взгляд, Петербург отличается от Москвы?

– Петербург более доступен для искусствоведа и вообще человека, который интересуется культурой. В этом городе, как ни странно, легче ориентироваться. Хотя Достоевский, например, всегда жаловался, что там очень много тупиков. А Москва – это огромные пространства.

– Что вы думаете о новом поколении славистов?

– Старое поколение постепенно уходит, новых не так много. В основном они не очень хорошо знают Россию. Нечасто бывают в России. Хорошо, что они занимаются русской культурой и русской литературой. Но для многих русская культура и русская литература – то, что можно изучать издали, не бывая в России, чтобы понять и схватить смысл. «Лучше не бывать в России», – говорят они. Я говорю: бывать в России необходимо. Пока я не вижу страсти к изучению Русского мира. Для меня это немного искаженное толкование вопроса.

– Кого бы слависты нового поколения могли изучать?

– Кроме Андрея Битова, которого уже кое-где начинают изучать, никого нет.

– Помимо того что вы – славист, вы еще и историк, не так ли?

– Для меня история наших стран навсегда связана с мировой историей. Здесь и Американский Юг, и Гражданская война в России, и Вторая мировая война, и многое другое. В этих глобальных вопросах и исторических частностях, которые происходили с нашими странами, есть много общего.

– Что для вас Россия?

Вологда, улица Маяковского, дом 4. Начало XX века / Фото: УИЛЬЯМ БРУМФИЛД– Здесь что-то есть: и суровые географические и климатические условия, и характер народа. Для меня самое удивительное – как держался народ в годы Великой Отечественной войны. На самом деле Россия спасла мир от страшного зла. До сих пор остается много неразрешенных сложных вопросов, но факт остается фактом. Когда я читал роман Толстого «Война и мир», я думал не только об Американском Юге, но и о Второй мировой войне. Так что Россия – это почти мистическая духовная сила в центре, где православная вера играет огромную роль. Помимо этого в русской культуре присутствуют огромные пласты других религий, которые участвуют в этом процессе. Эта духовная сила отражается в литературе, и для меня все это – Россия.

– В нашей истории, даже и новейшей, огромное количество каких-то смысловых изломов и трагедий. Например, революция. Что вы думаете по этому поводу?

– Знаете, Первая мировая война и последовавшая за ней революция – величайшая трагедия России: был патриотический подъем, а вот сплочение произошло не вокруг царя, а вокруг большевиков. Затем опять подъем, потом трагедия на этом огромном пространстве. И сначала все думали, что система развалится. Нет. Она не только выстояла, но и спасла мир. Как у Гоголя: Россия – птица тройка, стоишь и смотришь в изумлении.

– А вы себя в России считаете посторонним? Или все-таки уже русским?

– Русский взгляд на мир мне близок. Я многое понимаю, но предпочитаю слушать, хоть и не всегда мне это приятно. Многие американские коллеги по разным причинам очень редко ездят в Россию. Они не чувствуют страну.

– А помните ли вы свою первую поездку по Русскому ­Северу?

Ферапонтово Кирилловского района Вологодской области. Деревянный мост / Фото: УИЛЬЯМ БРУМФИЛД– Север был закрыт, особенно для Запада. Первая поездка – это Кижи летом 1988 года. В 90-е годы я много перемещался между Петербургом и Москвой и видел не только Кижи, мы останавливались подле Кириллова на Шексне. Кирилло-Белозерский монастырь я видел в 1991–1993 годах. Я поехал туда специально после выхода моей главной книги, «История русской архитектуры», там немного есть о Соловках и Сольвычегодске. Но я сделал исключение, обычно я пишу только о том, что я сам вижу. В то время я там не был, но не включить эти места в книгу не мог – это фундаментальный труд. И только позже, при помощи своих российских друзей, особенно директора Государственного института искусствознания Алексея Ильича Комеча, я стал ездить в Петрозаводск, ­Вологду и Архангельск. Но в основном в Вологду и ­Архангельск для научной и съемочной работы. Настоящая ­работа ­началась в 1995 году.

– Вы когда на Север приезжаете, испытываете дискомфорт от бытовой неустроенности?

– По-разному бывает. Помню, когда я первый раз при­ехал на Север, иду по деревне, а за мной – стайка детей по пятам. Так и ходили. Сейчас во многих местах меня уже ­знают.

– В своих статьях и работах вы говорите о том, что часть архитектурного наследия России утеряна. Что нужно сделать для сохранения того, что осталось?

Вологодская башня и стены Нового Города / Фото: УИЛЬЯМ БРУМФИЛД– Я не вмешиваюсь в политику, не подписываю никаких петиций, пусть россияне сами решают эти проблемы. Но моя работа во многом зависит от состояния наследия, и одновременно она показывает, в каком состоянии оно находится: реставрируется либо приходит в упадок. Это своеобразный мониторинг. Например, сейчас на сайте ­департамента культуры Вологодской области ­более 30 ­тысяч моих фотографий. Этот сайт существует как ­ресурс для любого человека, который интересуется сохранением памятников.

– Насколько сейчас тема русского наследия и русской культуры актуальна для американских ученых?

– Есть группа молодых ученых, интересующихся не только архитектурой, но и проблемами сохранения культурной среды. В основном же американские слависты по стране не ездят, культуру регионов не знают, ограничивая себя Москвой и Петербургом. А вот культуру Русского Севера знают крайне мало.

– Есть место на Севере, которое особенно запомнилось, куда вам хочется все время возвращаться?

– Да, есть. Это Вологда, ее Софийский собор. ­Вологда – ­исключительно интересное место. И еще Соловки, на ­которых я давно не был.


Скачать (PDF, 10 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA