RUS
EN

Вирус Антарктиды

 

Вирус Антарктиды

Константин КРАВЦОВ

С Ольгой Стефановой я познакомился благодаря «Живому журналу», а через несколько месяцев мы встретились за чашкой кофе после окончания ее зимовки, результатом которой стал фильм об Антарктиде. Он так и называется – «Зимовка».

Фото: АЛЕКСАНДР БУРЫЙЖенщина в Антарктиде – сюжет абсолютно новый. В публицистической литературе о зимовках упоминаний о женском присутствии на них я не встречал. Как и о зимовках мужа с женой, что на других станциях – особенно аргентинских и чилийских – история обычная. Но у нас это как-то не принято. Исключения из правил составляют жены начальников станций, Ольга же – молодая красивая девушка, тележурналист и кинорежиссер – зимовала одна. Здесь наверняка есть богатый материал для психологической прозы, но еще интересней та составляющая, что могла бы стать основой для прозы религиозно-философской, так как именно в этом ключе рассматривает Ольга Стефанова Антарктиду. Последняя стала ее духовной родиной, где Ольга бывает почти ежегодно, связав себя с «Белой невестой», как называют наши полярники открытый Беллинсгаузеном материк, нитью некоего исключительного родства.

Ольга была в Антарктиде шесть раз, в предпоследний – обошла вокруг Антарктиды на «Академике Федорове», провела месяц на станции «Прогресс», двадцать дней – на станции «Мирный». В следующий сезон был перелет с «Прогресса» на «Восток» и четыре дня в этом самом суровом, самом невозможном для человеческой жизни месте на Земле. Достаточно сказать, что именно там зафиксирована самая низкая из температур – 89,2 градуса...

Но сначала о кино, которое и привело москвичку на южный материк. Началось все с репортажей для телепрограмм, когда Ольга училась на втором курсе журфака МГУ, за которым последовал факультет кинодокументалистики ВГИКа. Потом появился первый фильм – «Свет Белого моря», о последних смотрителях маяков: теперь все электрифицировано, человеческого присутствия на маяках не требуется. Второй – «Беслан. Право на жизнь» – был попыткой понять, что изменилось в людях за год после трагедии, какие они вынесли уроки из своего страшного опыта. Фильм получился глубоким и пронзительным, и так случилось, что его посмотрел Рубен Татевосович Есаян, Герой России, летчик-испытатель и командир экипажа Ил-76ТД, много лет летающего в Антарктиду. Во многом благодаря его ходатайству Ольга и оказалась впервые на ледяном материке. Но этого бы не случилось так скоро, если б не цепочка обстоятельств, которую в целом можно назвать случайными совпадениями, а можно счесть – как наша героиня – чудом.

В 2008 году, снимая свой третий фильм, «В лето 7515-е от сотворения мира», об ученых, исследующих вулкан Кудрявый на курильском острове Итуруп, среди заплесневевших книг, оставленных в избушке прежними исследователями, Ольга нашла томик об Антарктиде. С нее все и началось. Но как туда попасть?

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМ– Чем больше я про это читала, тем больше понимала, что женщин в Антарктиде и Арктике особо не бывает, – говорит Ольга. – Откладывала звонок в Российскую антарктическую экспедицию, боялась, что откажут. Пошла разговаривать с мастером, руководителем студии. Долго проговорили, дал добро, выхожу со Студии Горького, звонит мобильник: вас беспокоят из авиационного комплекса «Ильюшин», нам вас посоветовали как документалиста, мы собираемся в этом году десантировать рекордное количество бочек на станцию «Восток» в Антарктиде – такого еще не было, нам хочется, чтобы это кто-то снял. Денег нет, финансировать не можем, но можем вас туда взять – не хотите ли? Но когда мы встретились с заместителем генерального директора АКБ «Ильюшин» Николаем Дмитриевичем Таликовым, я явно не оправдала надежд: он ожидал увидеть маститого режиссера и попытался свести все на нет, но я уже вцепилась мертвой хваткой, не отпускала, доставала звонками. Тут-то и пришел на помощь Рубен Татевосович, взявший меня на борт.

И вот – Антарктида, ледяная пустыня, во всем противоположный остальным пяти материк. Незабываемые пять дней на станции «Новолазаревская» с последующим полетом на станцию «Восток», но без посадки – полярникам сбрасывали платформы с грузом, и самолет возвращался на побережье. Но открытием был не только шестой континент.

– Меня поразили люди, их открытость, готовность помочь, желание сказать друг другу какое-то доброе слово, искренняя благодарность друг другу за все, – вспоминает Ольга. – Я окунулась в это на пять дней, пообщалась с полярниками, с летчиками и настолько этим прониклась, что у меня не было уже никаких сомнений, что на зимовку нужно, что меня там ждет фильм, жизнь, что Господь меня туда ведет, что сердце туда рвется. Вся моя жизнь до того проходила в суете, беготне, в огромном количестве каких-то знакомств, дел, каких-то ночных посиделок, бесконечных тусовок, и в общем-то в тишине я не была никогда. Мы в фотоальбоме «Храм в Антарктиде. Десять лет», автором которого стал Петр Задиров, опубликовали рассказ протоиерея Андрея Ткачева «Полчаса тишины». Начинается он с того, что автору вспомнилась заметка из какой-то советской газеты о том, что у буржуев все так загажено выхлопными газами, что там продают свежий воздух. И вот автор представляет, а что если бы вот так продавался билет на полчаса тишины. Купил билет, заходишь в комнату и молчишь. Что произойдет с человеком за эти полчаса? Вначале просто улягутся ритмы, в которых человек живет, потом начнут приходить образы когда-то обиженных тобою людей, когда-то совершенных ошибок, дальше – больше. Вот, наверное, для меня зимовка была годом тишины, моментом, когда жизнь остановилась, когда мне не нужно было никуда бежать, дни, события, люди не сменяли друг друга с такой скоростью, как в Москве. И в этой тишине ты наконец оказался впервые наедине с собой, ты впервые увидел свое нутро, каково оно. И в моем случае я могу сказать, что всю жизнь до Антарктиды – и до сих пор этот процесс не кончился, но просто началась борьба с ним – я жила в придумках о себе, о людях, о смыслах. Никаких реальностей у меня внутри на самом деле не было. О том, кто я, какая я, зачем меня Господь создал. И представления мои о себе были очень лестными. Мне казалось, что я очень уживчивый человек, что я бесконфликтная, что со мной легко найти общий язык и вообще я люблю людям помогать, в общем, очень много хорошего я о себе думала. Когда спустя три месяца зимовки, первой эйфории, первых «ах» и «ох», когда время остановилось, а пространство замерло, все сковало льдом, выпал снег и началась ночь – ну, это была не полярная ночь, а такие полярные сумерки, просто темнело очень рано и рассветало ненадолго – и когда в этом замершем мире ты стал понимать, что ты совсем неуживчив, что прощать тебе тяжело и так далее, тогда впервые стало от себя тошно. Ты даешь себе слово больше этого не делать, в дневнике себе пишешь – все, с этого дня я этого больше не делаю, а завтра делаешь, не можешь остановиться и понимаешь, что сам не сможешь, и только к Богу можно кричать, чтобы что-то остановилось.

– То есть Антарктида как опыт самопознания и богопознания в чем-то сродни монашескому?

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМ– Да, но только с тем отличием, что все равно мы все знали, что этот год закончится и все мы поедем на Большую землю и что все это временно, не до конца наших дней.

Зимовала Ольга на станции «Беллинсгаузен», близ которой с 2004 года стоит единственная на всем шестом континенте церковь, где не прекращается богослужение. И вот ответ на праздный, но нередко звучавший с появлением проекта «Храм в Антарктиде» вопрос, а нужна ли там церковь:

– Это было огромное подспорье. Я не представляю, как бы я жила этот год без исповеди, всего того, что дает Церковь.

– А кто служил в храме?

– Иерей Сергий Юрин. Это была уже вторая его зимовка, а за первую он успел выучить испанский язык. Станция находится рядом с чилийской станцией, и полярники дружат между собой. К нему на службу приходил чилиец Кристиано – католик, к концу зимовки принявший православие. Кристиано принял православие, а отец Сергий выучил испанский язык, вообще очень полюбил латиноамериканцев, причем настолько, что, вернувшись в Россию, получил в Аргентине приход и уехал в Буэнос-Айрес. Вокруг отца Сергия народ вообще группировался, с ним искали общения, народ тянулся на горку. Горкой полярники называют место, где стоит храм, причем горка эта носит имя Ирины. Почему – я не знаю, так на картах отмечено: гора Ирина.

– А с полярниками как вы нашли общий язык? Какие они вообще – полярники?

– Есть много аспектов, о которых я могу рассказать, есть несколько категорий – многие пытались этих людей классифицировать, скажем так. Бывают случайные люди, которые разочаровываются, не уживаются, уезжают и больше никогда не возвращаются. Бывают те, кто приезжает один раз, получают то, за чем приехали, и тоже больше не возвращаются, но вспоминают это все с благодарностью за прожитое. Бывают разные неприятные случаи, когда люди начинают конфликтовать и уезжают, чуть ли не проклиная все на свете, и тоже в Антарктиду больше никогда не возвращаются. А есть категория людей, которые ходят из года в год или с какими-то интервалами, возвращаясь туда снова и снова. Кто-то назвал это вирусом Антарктиды: побывав там, не избавишься от него никогда. Я приставала к полярникам с этими вопросами, приставала к очень многим, но, наверное, было бы уместнее рассказать словами их самих.

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМВот, например, дядя Саша Калинин, повар, рассказывал мне о том, что это все равно как семья. Мы собираемся на зимовку, и ты знаешь того, сего знаешь, и каждый раз ты рад, что вы собрались вместе, рад, что вместе проживете кусочек этой жизни. Это очень размеренная жизнь с постоянным графиком, который поделен на свои отправные точки. Кто-то считает зимовку банями – один раз в неделю: сколько бань осталось до конца зимовки. Кто-то считает воскресными яичницами, потому что яйца быстро заканчиваются, их экономят, готовят яичницу раз в неделю по воскресеньям. Каждый день – завтрак, обед, ужин: это режим жизни. Вся работа – тоже монотонна, рутинна, это не великие открытия каждый день и не какие-то научные свершения – это в общем-то процесс наблюдения, непрерывного, постоянного, монотонного наблюдения за погодой, за температурами, за водой, за льдом, за природными явлениями. С одной стороны, это ученые: метеорологи, аэрологи, геофизики, магнитологи. С другой – есть люди, которые обеспечивают быт станции: врачи, радисты, системные администраторы, повара, дизелисты, механики-водители. И это тоже постоянное, рутинное поддержание жизни, потому что ветра, потому что низкие температуры, потому что все постоянно ломается. В общем, это ритм, в который человек входит и за год к нему очень привыкает. Тоже, наверное, сродни монашескому ритму жизни.

– Когда я попал на Афон, он мне чем-то напомнил Антарктиду, с той лишь разницей, что на ней станции, а там – монастыри…

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМ– Да, полярная республика: на каждой станции свой устав, каждая станция похожа на страну, которой она принадлежит. Так вот, о семье. За год казалось, что ты узнаешь человека до конца, все знаешь про его близких, про его семью, про его жизненную историю, и все байки ты слышал по миллиону раз и все его недостатки знаешь, знаешь, где на него можно положиться, а где нельзя. Мы уезжаем на Большую землю, а через год возвращаемся и радуемся друг другу как семье, что мы в нее вернулись – это наша вторая семья, наш второй дом. Потом у меня был второй герой – Володя Смирнов, эколог, который долго пытался в Антарктиду попасть. Попал и дальше все четные экспедиции – его. И он говорит: если считать домом место, где ты проводишь большее количество времени, то для меня дом – Антарктида, в Россию я выезжаю в отпуск. Все рассказывают по-разному. Кто-то рассказывает, что здесь нет проблем, какие есть на Большой земле, мы не сталкиваемся с какими-то постоянными житейскими неурядицами, которые надо решать, и это тоже привлекает: вот твоя койка, вот твой стол, вот твой дом, твоя кают-компания, утром завтрак, днем обед, вечером ужин – у тебя не болит голова об этом, ты занят своим делом. Но я считаю неправдой, что только это ведет туда людей, не может так быть. Часто говорят про деньги – да, безусловно, финансовый стимул. В Антарктиде редко встретишь москвичей, там полярники в основном из регионов, многие из Петербурга, и там, в регионах, найти такую зарплату, как в Антарктиде, хотя она не слишком высокая, но найти и такую там сложновато. Но опять-таки я многих людей спрашивала, и многие говорили мне, что я нашел бы в Питере работу себе еще и не за такие деньги, и предложи мне за бóльшие деньги работать в Питере и за эти деньги работать в Антарктиде – я выберу Антарктиду, я не могу без нее жить, она меня тянет. Что тянет? Мне кажется, помимо всех вышеназванных причин есть что-то очень важное, без чего бы не тянуло. И это – открытость между людьми, очень простые и понятные отношения. Там каждого видно как на ладошке. Люди действительно учатся друг друга прощать, любить, учатся жить друг с другом вместе. Там все говорят про взаимопомощь и взаимовыручку, что без нее никуда.

Допустим, идет человек по каким-то своим делам, а другой человек занимается ремонтом тягача, ему чем-то нужно подсобить. Он окликнет проходящего: подойди, помоги! И тот, невзирая на то, куда он шел, подойдет и поможет, никто никому никогда не откажет. Соседи друг другу всегда помогают, можно занять картошку, топливо, пригласить друг друга на какой-то праздник, устроить баню, поход на рыбалку, и это такие простые, евангельские ценности, что, когда человек с ними соприкасается и понимает, что ими можно жить, он уже ничего другого не хочет искать, он находит в этом какой-то свой мир. Хотя, безусловно, нельзя сказать, что это такая благостная зимовка, на которой все так хорошо. Нет, это все происходит через конфликты, через преодоления. Но все равно это главное – оно живое там. Люди забывают, что такое деньги, их нет в обиходе, между людьми не денежные отношения, и не деньги определяют политику жизни на станции. Безусловно, многое зависит от начальника, от коллектива; бывает, люди живут душа в душу и долгие годы вспоминают об этом, а бывают такие зимовки, что превращаются в сущий ад. О них даже рассказывать страшно, да и не нужно, наверное. Они тоже есть.

– Наши полярники часто называют Антарктиду «Белой красавицей», «Белой невестой»...

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМ– Да. Белая и чистая, с одной стороны, а с другой – горнило, потому что и ночь, и пурга, и холода, и изоляция – все это накладывает отпечаток на человека. Например, на «Беллинсгаузене» очень много низкой облачности, когда уходят все цвета, когда нет контрастности, когда все такое черно-белое вокруг и начинаешь реально скучать по живому цвету – это своего рода испытание. И у каждого что-то живое, с Антарктидой связанное. Да, конечно, всех потрясает и влечет эта первозданность, когда пингвины ходят у тебя под домом, как курицы во дворе. Ты первые несколько дней удивляешься, ахаешь, бегаешь с фотоаппаратом, а потом привыкаешь, и это все родное, свое – и пингвины, и котики, и тюлени. Я помню: засидишься, зазимуешься, заковыряешься в своих делах, потом раз вдруг – солнце, и все побежали: биологи – на свои точки, гидрологи. Вышел вдохнуть, что-то поснимать, просто прогуляться, вышел на Дрейк (пролив Дрейка. – Прим. авт.), и там этот простор, это солнце, там красотища: льды сверкают, слоны морские лежат, пингвины ходят. И ты стоишь и просто надышаться этим не можешь, и такая благодарность переполняет – Господи, как у Тебя все красиво, как хорошо! И тянет куда-то к небесам, стоишь и думаешь: Боже мой, вот же он, мир, вот же она, жизнь.

– Но ведь люди там, случается, гибнут. Счет погибших советских и российских полярников перевалил уже за сотню...

– Безусловно. Я объехала все кладбища в Антарктиде. Мне так этого хотелось, так об этом мечталось… Почему-то все погибшие в Антарктиде – в сердце очень родные. И так получилось, что, когда я стала собирать их фотографии, стала приходить в мою жизнь информация о них – кто как погиб. И случаев действительно очень много трагичных. Вообще, только русские хоронят в Антарктиде, других могил нет.

– Почему так происходит? Проблемы с транспортировкой? Ведь у каждого погибшего если не семья, то близкие…

Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО АВТОРОМ– А знаете, я бы хотела быть похороненной на острове Буромского в Антарктиде. И, например, капитан Иван Ман и участник первой экспедиции Павел Синько завещали похоронить себя в Антарктиде, и туда привезли их прах и там развеяли. Поэтому все далеко не так однозначно. На острове Буромского покоится более сорока полярников, все они поминаются на литургии в храме на «Беллинсгаузене», и именно в их память этот храм и строился.

– Изначально, насколько я знаю, была идея поставить часовню, а решение о храме принял патриарх Алексий.

– Вообще, что касается идеи строительства храма, как она зародилась – я знаю несколько версий, у кого она возникла первой. И такое чувство, что она возникла одновременно у многих людей. Например, полярники – в том числе Олег Сахаров, начальник станции «Беллинсгаузен», – рассказывали, что было время, когда станцию хотели закрыть, и полярники мечтали, что, если будет построен здесь храм, станция уже не погибнет.

– Каждая станция запомнилась чем-то своим?

– На каждой было что-то свое прожито, но если говорить о любимых, то, наверное, это «Беллинсгаузен», «Прогресс» и «Восток». «Прогресс» – потому что на нем было прожито больше, чем где-то еще, не считая зимовки, почти полтора месяца. Думаю, проживи я то же время на другой станции – она тоже была бы любимой и запомнившейся, потому что на каждой станции случается это погружение в ее традиции, в ее природно-погодные условия. На каждой станции свои достопримечательности. В «Мирном» – колония императорских пингвинов, остров Буромского – одно из моих любимейших мест в Антарктиде, а на «Прогрессе» – оазис, Холмы Ларсеманн, по которым можно гулять белыми ночами. О появлении в Антарктиде оазисов ученые спорят до сих пор. Это места, где можно встретить какую-то растительность в Антарктиде: мхи, лишайники. И это места, на которых очень удобно строить станции, потому что там есть выходы коренных пород.

Иными словами – проталины. Что-то подобное происходит на ледовом материке, как следует из рассказа Ольги, и с душами: они оттаивают для иных, подлинно человеческих взаимоотношений. И православная, из алтайской лиственницы и сибирского кедра церквушка на антарктическом холме Ирина олицетворяет этот переход, а Ольга Стефанова – свидетельствует о нем как о собственном опыте перемены ума. Потому-то и «трудно отпускает Антарктида». Да и отпускает ли вообще «Белая невеста»?


Скачать (PDF, 10 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA