RUS
EN

Непрочитанный

 

Непрочитанный

Ирина ЛУКЬЯНОВА

Салтыков-Щедрин со школьных лет так и остался для нас ядовитым сказочником. В число «великих писателей земли русской» не попал, едва не канул в Лету вместе с прочими радетелями горя народного. Он, как и Некрасов, один из тех писателей, чью литературную судьбу опошлило советское литературоведение. Благо выдать за социальный протест гнев, тоску и возмущение тем, как глупо все устроено, – раз плюнуть.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826–1889) в своем кабинете. Фотография Л.Ф. Пантелеева / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Салтыкова-Щедрина мы не знаем: не прочитали. Остались в памяти только мужик, который двух генералов прокормил, дикий помещик да премудрый пескарь с карасем-идеалистом. Некоторые еще помнят «органчик» из «Истории одного города». И все. Остальное прошло мимо. В истории литературы он считается представителем маргинального жанра – сатиры, и великие ровесники (Достоевский на пять лет старше, Толстой на два года моложе) заслонили его своими могучими спинами. К Салтыкову-Щедрину и ученый читатель обращается затем только, пожалуй, чтобы покопаться в истории города Глупова и извлечь актуальную цитату, каковых там не счесть. Глупов-то стоит, что ему сделается: пережил новые исторические времена, от которых сохранил памятник Ленину и пятиэтажки, а ныне весь обвешался рекламой и градоначальника обозвал мэром.

Мрачный лицеист

Ольга Михайловна Салтыкова, мать писателя / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Миша Салтыков был шестым ребенком в дворянской семье; после него родились еще двое. О своем детстве и семье он подробно рассказал в «Пошехонской старине», хотя и известил в самом начале, что не следует его смешивать с рассказчиком, Никанором Затрапезным. Смешивать не стоит, но и отделить трудно: известные документальные свидетельства о семье Салтыковых в мелочах совпадают с историей семейства Затрапезных. Отец, Евграф Васильевич, был серьезным сорокалетним мужчиной, когда женился на пятнадцатилетней купеческой дочери Оле Забелиной. Молоденькая помещица сначала весело пела с дворовыми девками, потом посерьезнела: стала одного за другим рожать детей и заниматься хозяйством, и уж как занялась – никому, как говорится, мало не показалось. Прижала к ногтю золовок, прибрала мужа под каблук, учредила жесткую экономию, чтобы сделать хозяйство прибыльным и разбогатеть. Разбогатеть ей удалось довольно скоро, однако экономила мать на всем, даже на еде: детей в доме кормили мало и невкусно, обычно вчерашними и позавчерашними остатками; вечно голодного Мишеньку иногда подкармливала его кормилица-крестьянка. В одном из писем отец просил мать не наказывать детей слишком часто. Салтыков-Щедрин вспоминал, что когда старшие дети учились, в доме постоянно был слышен плач. Отец отстранился от домашних дел, по большей части сидел в кабинете и читал духовную литературу, мать занималась хозяйством, которое составляло ее единственную страсть. Это была женщина с незаурядными организаторскими способностями, сильная, властная, энергичная, но вся ее энергия уходила в скопидомство. Среди восьмерых детей у нее были любимчики (к их числу принадлежал и Миша) – им всегда перепадал лучший кусок, их меньше наказывали. Дети ябедничали друг на друга (тогда говорили – наушничали), жили не мирно между собой, и материнское деление детей на «постылых» и «любимчиков» аукнулось уже взрослыми ссорами и тяжбами. Эту семью не держала никакая любовь, не освещала никакая поэзия.

Евграф Васильевич Салтыков, отец писателя. Миниатюра неизвестного художника / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Дети привыкали быть барчуками и помыкать крепостными, Миша тоже прошел через все соблазны дворянского детства. Перелом случился, когда он начал учиться и прочел Евангелие. Тогда не только наполнились смыслом привычно-непонятные церковные службы, но и вся жизнь будто осветилась пониманием: все не так, все должно быть иначе. Евангельское чтение дало подрастающему мальчику остро необходимый душевный компас.

Учение Миши Салтыкова носило характер бессистемный – его некоторое время учил крепостной художник Павел, затем священник из соседнего прихода, затем старшая сестра, не скупившаяся на физические наказания, а более всего он учился сам по учебникам, оставшимся от старших: мать, которой надо было выучить многочисленное потомство, экономила на учителях. В 10 лет Миша поступил в Московский дворянский институт и остался жить в Москве на пансионе. Мальчиком он был мрачным и угрюмым, друзей имел мало, а казенное заведение с порками по субботам навевало на него тоску. Учился он старательно (больше всего полюбил внезапно открывшуюся для него литературу – до сих пор он почти ничего не читал) и через два года удостоился права перевода в Царскосельский лицей на казенный кошт. Миша сначала отказался от такой чести: он мечтал поступить в Московский университет, выпускники института могли продолжать в нем обучение. Мать, однако, вынудила его согласиться.

Миша Салтыков в раннем детстве. Портрет работы крепостного художника Льва Григорьева. 1827 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Лицей, куда Салтыков поступил в 1838 году, был уже не таков, как при Пушкине: его перевели в военное ведомство, учредили в нем новые порядки, даже маленькие комнатушки, где ранее жили воспитанники, ликвидировали, устроив общие спальни. Однако само Царское Село, еще живо помнившее юного Пушкина, сами лицейские стены дышали поэзией – и Салтыков, естественно, поддался соблазну писать стихи. Восемь лицейских стихотворений потом, в 1844 году, даже были опубликованы в журнале «Современник» – пушкинском журнале! Стихи были средненькие и говорили обычно о тоске и смятении духа – привычном душевном состоянии юноши. В лицее Салтыков держался особняком и не отличался хорошим поведением (в вину ему ставили курение, грубость, неопрятность в одежде и писание стихов; стихи он прятал в сапоге). Там же он познакомился со старшеклассником Петрашевским, будущим заговорщиком, и, когда тот окончил лицей, стал бывать у него в гостях. Лицеистам по выходным разрешалось выезжать в Петербург; Салтыков ездил к брату, к Петрашевскому, к Языкову, с которым познакомился через журнал «Библиотека для чтения», опубликовавший его стихи. Так он вошел в литературные круги; Авдотья Панаева за помнила его мрачным, вечно молчащим юношей.

Шло начало 40-х годов – время не столько литературы, сколько литературной критики. Литература в эти времена (поэт в России больше, чем поэт, да) заменяла и отсутствующую философскую школу, и социологию, и публицистику, и парламент. Именно здесь шли главные идейные битвы, здесь царил Белинский, и молодой Салтыков живо участвовал в обсуждении главных вопросов – и в литературных кругах, и в кружке Петрашевского, где он заинтересовался теорией Фурье.

Ссыльный

Усадьба Спас-Угол, дом, в котором родился писатель. Акварель Д.Н. Афанасьева / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

В 1844 году Салтыков вышел из лицея в чине коллежского секретаря (более успешные ученики выпускались титулярными советниками) и поступил на службу в Военное министерство. Служил мелким чиновником, занимался скучнейшей перепиской, на досуге развлекался театрами, цирком, кутежами, на которые, впрочем, не хватало средств, пристрастился к итальянской опере. Стихи писать перестал, начал пробовать себя в прозе: в 1847–1848 годах журнал «Отечественные записки» опубликовал две его повести: «Противоречия» и «Запутанное дело» (как характерны названия, как старается молодой чиновник понять, почему же так странно, непутево устроена жизнь вообще и жизнь в России в частности). Вторая повесть вышла уже после революции во Франции – и потому стала судьбоносной для Михаила Салтыкова. В России начали спешно закручивать гайки, опасаясь повторения французских событий, и повесть, где непонятно почему в богатом российском государстве умирает с голоду никому не нужный маленький человек, вызвала бурный гнев начальства. Молодой чиновник Салтыков за вольномыслие был сослан в далекую северную Вятку. Сам он воспринял эту ссылку как катастрофу: едва только встал на ноги, начал печататься, едва утвердился в литературе – и ссылка непонятно куда, непонятно зачем. Семья много раз принималась хлопотать о ссыльном и неизменно получала отказы; на прошениях царь самолично дважды начертал: «Рано».

Раз уж оказался здесь, постарайся принести своей службой пользу отечеству, сказал себе ссыльный и засел за бесконечную бумажную работу: разбираться в мелких следственных делах о пропажах, недостачах, утратах и злоупотреблениях. Днем работал, вечером пил от тоски. «Скучно! крупные капли дождя стучат в окна моей квартиры; на улице холодно, темно и грязно; осень давно уже вступила в права свои, и какая осень! Безобразная, гнилая, с проницающею насквозь сыростью и вечным туманом, густою пеленою встающим над городом...».

Царскосельский лицей. Первая половина XIX века / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Способного молодого человека начальство заметило и стало ему поручать все более сложные и серьезные дела, требующие постоянных разъездов по губернии. Некоторые из них были не просто сложны, но и опасны: вспомнить хотя бы попытку Салтыкова усмирить крестьянский бунт – разгневавшись, он едва не вызвал карательную команду, а обдумав дело, заступился за крестьян. Были дела, связанные с изучением раскольничества и расследованием связей старообрядцев с фальшивомонетчиками, беглыми солдатами и каторжанами; пришибут где-нибудь в глухом волчьем углу, зароют в сугробе и – поминай как звали.

За восемь лет вятской службы Салтыков переделал множество дел: он занимался губернскими годовыми отчетами и сбором статистики. Утомительная работа и разъезды дали ему, однако, огромный материал для обдумывания и анализа – не только статистического и экономического. В разъездах складывались его «Губернские очерки» – удручающая картина неустройства русской жизни, сверху донизу и вширь, как она видится разумному, деятельному и совестливому госслужащему.

Особые поручения

Вятка, Вознесенская улица. Дом Раша, где в годы ссылки жил М.Е. Салтыков-Щедрин / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Со смертью Николая I и воцарением Александра II закончилось «мрачное семилетие» удушения всяческих свобод. Воскресли надежды: очередное прошение о возвращении Салтыкова из ссылки было удовлетворено, и в 1855 году он вернулся – уже не молодой и смятенный, а взрослый, усталый, много передумавший и переживший, почти тридцатилетний. Вскоре он женился на юной Лизе Болтиной – барышне, которую он узнал в Вятке еще девочкой и чьего взросления терпеливо ждал. Матушка Ольга Михайловна была крайне недовольна женитьбой сына на бесприданнице: воспринимала ее как катастрофу, как личное оскорбление, призывала на голову сына «казнь и гнев Божий». Семейные связи, и до того некрепкие, рухнули – мать вместо поездки в Москву, где венчались молодые, демонстративно уехала в Петербург к старшему брату, Дмитрию. Все неладно, неустроенно было в этой семье: ядовитые шепоты за глаза, забота о карьере и богатстве, ожидание смерти старшего поколения и возня вокруг завещаний; все это нашло потом отражение в «Пошехонской старине» и «Господах Головлевых» – мучительная, бессмысленная, разрушающая душу жизнь, ни капли любви, ни на грош поэзии. Мишино увлечение литературой матушка тоже считала вредным – даже тогда, когда имя Щедрина (под этим псевдонимом были изданы «Губернские очерки») узнала вся читающая Россия.

Обложка «Дела III Отделения о высылке Салтыкова в Вятку». 1848 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Салтыков поступил на службу – стал чиновником для особых поручений. Особые поручения были неприятными: расследования злоупотреблений при сборе ополчения на Крымскую войну. Злоупотребления вскрылись масштабные, работа была проделана огромная, людей встречено множество… И все эти искривленные, страшные и жалкие в своем безобразии и несчастии люди хлынули толпами на страницы «Губернских очерков» – страшный салтыковский коктейль, гремучая смесь жалости, презрения, негодования, любви, тоски и желчи. Видеть это все и не стонать от ужаса и тоски – невозможно для человека думающего и чувствующего.

О Салтыкове вспоминали, что мог стонать от тоски и рычать от гнева; тоска всю жизнь так трепала его, что были периоды, когда он плакал по любому поводу. С молодости у него было больное сердце, настолько больное, что и врачи не понимали, как он жив еще; с годами добавлялось все больше болезней, врачи отсылали его за границу поправлять здоровье, там ему все не нравилось, все раздражало, особенно колола глаз праздная курортная русская публика. Не все ладно складывалось и с женой, выросшей в светскую даму, – разве что дети, поздние и горячо любимые, были отрадой, но и над ними он дрожал, за них боялся.

Он дослужился уже до вице-губернатора – сначала в Рязани, затем в Твери. И там, и там пытался по-новому, правильно и умно организовать работу, работал чуть не круглосуточно, искоренял взяточничество, вводил среди подчиненных такую дисциплину, что один из них печатно, хотя и не называя имен, упрекнул его в пренебрежении к человеческой личности, в самодурстве – в тех самых пороках, которые пишущий вице-губернатор так ненавидел в других. Что сделал Салтыков? Отыскал через редакцию журнала автора, явился к нему сам домой и искренне благодарил за справедливый упрек.

Глуповский вице-губернатор

Елизавета Аполлоновна Салтыкова (урожденная Болтина), жена писателя / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Пишущий вице-губернатор – это был нонсенс, возможный только в александровские времена; в иное время запретили бы писать или отправили в отставку. Впрочем, совмещать службу с писательством, которое влекло сильнее, становилось все труднее. Служба требовала его целиком, а выносить ее было тяжко. Вокруг себя Салтыков все ярче видел не Тверь, Рязань, Вятку, Владимир, а сплошной, бескрайний, бестолковый Глупов, где все делается не так, как надо, а любые перемены начинаются и кончаются взаимным истреблением. Он пытался делать что мог: обдумывал реформу полиции, пытался внести разумное начало в бездарно проводимую губернскими властями Твери реформу при отмене крепостного права – и все больше понимал, что любые его усилия – капля в море жестокости, глупости и беззакония. Отчаяние от бессилия что-то изменить заставило его задуматься о том, чтобы уйти с поста и не участвовать в происходящем. В 1862 году Салтыков, уже Салтыков-Щедрин, вышел в отставку. Удерживать его начальство не стало: его публично заявленная либеральная позиция не могла быть терпима, так что желание отставки оказалось обоюдным.

Он хотел издавать журнал в Москве, но не вышло. Переехал в Петербург, где стал редактировать некрасовский «Современник»: там уже выходили его первые «глуповские» рассказы. С его способностью руководить и организовывать он оказался прирожденным редактором, и работу эту очень любил. Купил имение Витенево, где надеялся тихо жить и работать – ближе к земле, к природе; при покупке имения его надули, имение требовало больших трудов и вложений, чем он надеялся. Осложнились и отношения с редакцией «Современника»: часть редакции считала его чужим, мыслящим несвоевременно, каждую его статью подвергали жесткой внутриредакционной цензуре, так что «Современник» пришлось покинуть. Жизнь, которая, кажется, только наладилась, опять расшаталась, и Салтыкову пришлось вновь пойти на государственную службу – он подал прошение о назначении его председателем Казенной палаты в Полтаве, но получил аналогичное назначение в Пензу. Ехать он не хотел, мысль о предстоящей службе вызывала у него горькое отчаяние и злобу. Он так и служил – с отчаянием и злобой, доходящей до припадков ярости, воевал с местным дворянством, не желающим платить недоимок, разбирал крестьянские выкупные дела и пытался привести в относительный порядок чудовищный хаос, который неизменно находил на каждом своем новом рабочем месте. На подчиненных он наводил страх – резкостью движений, строгостью, начальственным басом и страшным взглядом требовательных глаз. Из Пензы его перевели в Тулу, из Тулы – в Рязань – и везде был Глупов. Безнадежная расчистка авгиевых конюшен жестоко утомляла, хотя подбрасывала все новый материал для его публицистики и прозы. Но за эти три года ему даже писать было некогда, одна статья – и все, больше не смог. А он уже попробовал жить литературой – и мысль об этой оставленной жизни его терзала тоской.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Фотография 1856 года / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

В 1868 году, когда Некрасов стал редактировать «Отечественные записки», Салтыков-Щедрин охотно включился в работу над журналом, а в июне окончательно вышел в отставку, чтобы заняться им полностью. Через десять лет, когда Некрасов умер, стал руководителем журнала – до самого его закрытия в 1884 году. Здесь выходили все его новые произведения: «История одного города», «Помпадуры и помпадурши», «Господа ташкентцы», страшные «Господа Головлевы», «Убежище Монрепо»… Россия в них – уже пореформенная, но не поумневшая, а нашедшая новые способы самоистребления, породившая новых людей, которые и старое разрушат, и нового не построят, а только насорят и уйдут… В «Господах ташкентцах» явились новые люди и принесли новые проекты, наглые, даже прекрасные своей наглостью: «О предоставлении коллежскому советнику Порфирию Менандрову Велентьеву в товариществе с вильманстрандским первостатейным купцом Василием Вонифатьевым Поротоуховым в беспошлинную двадцатилетнюю эксплуатацию всех принадлежащих казне лесов для непременного оных, в течение двадцати лет, истребления». И «Господа ташкентцы», для советского читателя неактуальные, для постсоветского оказались напрочь забыты, не прочитаны, невзирая на вопиющую, жгучую схожесть с реалиями времен, когда сколачиваются миллиардные состояния и проворачиваются фантастические по своему бесстыдству сделки. Этот Салтыков, исследователь нарождающегося русского капитализма и серого, обывательского человеческого стада, так и не нашел своего понимающего читателя, так и остался достоянием литературоведов.

Саваны, саваны, саваны…

М.Е. Салтыков. Шарж художника А.И. Лебедева. Начало 1880-х годов / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Дети у Салтыкова-Щедрина родились, когда ему шел уже пятый десяток. Он любил их, дрожал над ними, радовался им; в доме стало хорошо. Однако совершенно расстроились отношения с родными – спился и умер брат Сергей, совместно с которым Михаил Евграфович владел имением Заозерье, и старший брат, Дмитрий Евграфович, вознамерился лишить Михаила значительной доли причитающегося ему наследства. Тяжба с братом о наследстве отнимала силы – не столько физические, сколько душевные. Правда, Салтыков-Щедрин несколько сблизился с матерью, которая в этом конфликте поддерживала его. Мать тоже вскоре умерла, распалась семейная связь, разрушилось «дворянское гнездо» – нелюбимое, но родное. Михаил Евграфович, больной и подавленный, зимой отправился хоронить мать, но не успел к погребению. «Саваны, саваны, саваны! Саван лежит на полях и лугах; саван сковал реку; саваном окутан дремлющий лес; в саван спряталась русская деревня…» – так он начинает написанный в это время рассказ «Кузина Машенька».

Еще не очень старый, он болен насквозь: болит сердце, мучает хронический бронхит, терзает ревматизм. Его доктор Николай Курочкин замечал, что он болен весь, ни одного здорового органа. И характер у больного был тяжелый, язвительный; он изводил домашних жалобами и стонами. Кажется, это и не о Коняге он сказал, и не о русском мужике, а о себе самом: «Из всех ощущений, доступных живому организму, знает только ноющую боль, которую дает работа».

Титульный лист «Истории одного города». 1870 год / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВЫМ

Литературоведы отмечали разве что удивительные лирические взлеты Салтыкова-Щедрина – вроде как случайно угодившие в его сатиры; ну, как у Гоголя в «Мертвых душах» отступление о «птице-тройке». Но Русь Салтыкова-Щедрина – не лирическая Русь; его поэзия смыкается с триллером – бескрайние поля саванов в «Кузине Машеньке», пожары в «Истории одного города» и «Губернских очерках», бескрайнее всепожирающее поле в «Коняге». Это и не лирика, и не социальная сатира, это прежде всего замечательная экзистенциальная проза, горькие размышления о непонятной и нескладной человеческой жизни.

Он очень болел в последние годы и очень мучился – и болезнями, и душевно: чему он отдал свою жизнь? Для чего жил? Что изменилось? Времена изменились, но не к лучшему. «Нас одолела глупость, и она теперь до того сгустилась в воздухе, что хоть топор повесь», – писал он в 1883 году. Снова заморозок, снова гонения на журналы, «Отечественным запискам» выносят предупреждения за «вредное направление»… Закрытие «Отечественных записок» совершенно надорвало Салтыкова-Щедрина. Ошеломленный, он писал в сказке «Приключение с Крамольниковым»: «Однажды утром, проснувшись, Крамольников совершенно явственно ощутил, что его нет». Ему так и казалось – что нет его больше, нет его читателя, все напрасно, все впустую. Последнее задуманное им произведение – «Забытые слова»: «Были, знаете, слова: ну, совесть, отечество, человечество... другие там еще… – говорил он Михайловскому. – Надо же их напомнить»… Напомнить не успел.

Но оставил литературное завещание, которое тоже мало кто помнит: «Не погрязайте в подробностях настоящего, – говорил и писал я, – но воспитывайте в себе идеалы будущего; ибо это своего рода солнечные лучи, без оживотворяющего действия которых земной шар обратился бы в камень».

Выспренно, как и положено в XIX веке. А по сути – очень верно. Все, что было построено хорошего, строилось для хорошего будущего. Не циклиться на сегодняшнем, видеть перед собой образ будущего, которое строишь сейчас, – необходимо: без этого ничего не выйдет.

И не выходит, вот в чем беда.


Скачать (PDF, 10 Mb)

поиск В АРХИВЕ журнала

Год и месяц издания журнала:

Автор статьи:

Название статьи:

Показать все номера

КОНТАКТЫ

Редакция журнала “Русский мир.ru”
Тел.: (495) 981-56-80
Тел.: (495) 981-6670 (доб.109) - вопросы по подписке

Задать вопрос редактору журнала:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA

Задать вопрос по подписке на журнал:

Защита от автоматических сообщений
CAPTCHA