О том, что происходит с русским языком у детей, родившихся в эмиграции или покинувших Россию в достаточно юном возрасте, говорилось, говорится и будет говориться достаточно много. Есть даже, как минимум, одно художественное произведение, посвящённое этой проблеме, – «Я не любовник макарон» израильской писательницы Дины Рубиной. Тем не менее внимание серьёзных исследователей эта тема стала привлекать лишь в последнее время. Опубликованная в Германии монография Шуламит (Ирины) Копелиович «Reversing Language Shift In The Immigrant Family» – хороший пример попытки научного взгляда на проблему сохранения русского языка в семьях эмигрантов.

Исследование Копелиович выполнено исключительно на израильском материале, однако его результаты можно достаточно смело экстраполировать практически на все страны дальнего зарубежья, где есть большая русскоязычная диаспора. 

В начале девяностых в Израиле окончательно отказались от попыток «насильственной гебраизации» новых граждан и заняли позицию laissez-faire в отношении того, на каком языке репатрианты говорят, читают и воспитывают своих детей. Однако при этом «русских» школ в Израиле по-прежнему нет и не предвидится. Поэтому даже если в семье говорят по-русски, не позднее 6-7 лет ребёнок-эмигрант всё равно оказывается в преимущественно иноязычной среде.

К чему это приводит – вполне понятно. В общении со сверстниками, даже из русскоязычных семей, дети в большинстве своём переходят на иврит. Многие начинают говорить на иврите и с родителями, даже если те настаивают на общении по-русски. Что же до детского русского языка, то он постепенно всё больше удаляется от литературного стандарта и превращается в «иврус» – адскую смесь русских и ивритских лексических и грамматических конструкций.

Почему это происходит, достаточно ясно и без специальных исследований. Для того чтобы быть успешным в Израиле, необходимо знать два, а то и три языка: иврит, английский и иногда арабский (который во многих школах является обязательным предметом). Что же касается русского, то многие дети просто не понимают, зачем им нужно хорошо знать этот язык, если они всё равно не живут в России. В лучшем случае они видят, что это зачем-то нужно их родителем, что, безусловно, не является хорошим стимулом для изучения языка.

Впрочем, ситуация далеко не безнадёжная. Как показали результаты исследования, значительная часть детей, даже предпочитающих иврит, всё равно способна в течение полутора-двух часов беседовать по-русски на достаточно сложные темы. Многие неплохо читают и даже пишут на русском (второе, естественно, происходит реже), а отдельные подростки, прожившие всю жизнь в Израиле, знают русский практически так же, как их московские или питерские сверстники.

Так как же сохранить русский язык у детей, родившихся и выросших в эмиграции? Не уверен, что этот вопрос волновал израильскую исследовательницу в первую очередь – гораздо больше внимания она уделила лингвистическим, грамматическим и фонетическим особенностям детского «ивруса». Тем не менее в её монографии есть несколько важных и полезных советов и наблюдений.

Во-первых, в глазах многих подростков русский язык является, прежде всего, языком взрослых, родителей (в отличие от иврита, который воспринимается как язык сверстников). Чем больше ребёнок общается с родителями, тем лучше его русский (поэтому во многих семьях ребёнок в два-три года, когда он всё время был в семье, знает русский гораздо лучше, чем в семь-восемь, когда он начинает интенсивно общаться с ровесниками). Соответственно, чем лучше будут отношения в семье, чем интереснее детям будет с родителями, тем больше шансов, что они сохранят интерес и к родительскому языку.

Изучение языка происходит куда успешнее, если оно является не целью, а средством – или, проще говоря, если ребёнок чувствует, что русский нужен для чего-то полезного и интересного для него: занятий в кружке, участия в театральной студии и т. д. Соответственно, если вы хотите, чтобы дети знали русский, найдите место, где он будет нужен для их, а не для ваших целей. 

Отношение ребёнка ко многим вещам часто очень сильно зависит от мнения окружающих, прежде всего сверстников. Так что если ребёнок окажется в компании, где хорошо знать русский «круто», то с большой вероятностью он и сам захочет улучшить свой язык. 

Многие участники исследования, приехавшие в Израиль в очень юном возрасте и/или родившиеся вскоре после эмиграции родителей, перешли на иврит, чтобы, по их словам, не выглядеть в глазах окружающих «новичками», т. е. неудачниками (что поделать, эмиграция, особенно на первых порах, действительно почти неизбежно связана с временной потерей социального статуса, неустроенностью, неуверенностью в себе...) Соответственно, чем успешнее будет русскоязычная община, тем меньше подобных комплексов будет у детей второго поколения, тем охотнее они станут учить язык своих преуспевающих, уважаемых родителей. 

Чем позже ребёнок, родившийся в эмиграции, научится читать по-русски, тем сложнее ему будет воспринимать книги, рассчитанные на его возраст, и тем скучнее ему будут тексты, которые он сможет понять (сказки, детские рассказы и т. д.). Поэтому для сохранения языка очень важно научить детей читать к семи-восьми годам – в этом случае они сразу смогут воспользоваться огромной сокровищницей детской литературы на русском языке.

Довольно часто родителям кажется, что все их усилия сохранить родной язык идут прахом: дети всё равно переходят на иврит, не хотят читать и даже разговаривать по-русски... Тем не менее не стоит отчаиваться и опускать руки. Русский язык – язык «высокой культуры». Детям и подросткам она обычно не слишком понятна и интересна (к сожалению, не только в эмиграции, но и в России), но с возрастом восприятие часто меняется. Поэтому в исследовании Копелиович приводится немало примеров, когда эмигранты, «забывшие» русский в подростковом возрасте, затем, в армии или университете, «вдруг» вспоминали язык своих родителей, начинали говорить и даже читать по-русски... Поэтому даже если сын-школьник решительно не хочет знать «великий и могучий», это ещё не означает, что всё потеряно.

И, наконец, самое главное. В современном Израиле русскоязычная жизнь богата и разнообразна: есть сотни книжных магазинов, десятки газет и журналов, множество кружков и клубов по интересам, несколько русскоязычных телеканалов, безграничные возможности Интернета... Все эти ресурсы жизненно необходимы для сохранения русского языка. Однако для того, чтобы ребёнок-эмигрант смог воспользоваться этим богатством, он сначала должен получить «ключ от сокровищницы», т. е. некое базовое знание русского языка. А такое знание он может получить только в семье! Иными словами, если родители, дедушки и бабушки не будут говорить, читать, петь песни по-русски, никакие кружки и библиотеки не помогут – ребёнок забудет русский, в лучшем случае у него в памяти останутся отдельные слова и фразы. Поэтому если эмигрантам важно, чтобы их дети сохранили язык, то им следует рассчитывать, прежде всего, на себя. Кружки, студии или частные учителя смогут помочь, но не смогут их заменить.

Как видим, исследование заканчивается на оптимистической ноте. Разумеется, даже в лучшем случае русский язык будет у детей эмигрантов только вторым. Однако, приложив достаточно усилий, можно добиться того, что ребёнок, родившийся в Израиле (США, Германии, Канаде и т. д.), будет достаточно хорошо говорить и даже читать по-русски. Всё зависит от того, захотят ли родители тратить на это силы и средства.

Евгений Левин