Этим летом итальянский режиссёр, клоун, акробат, сценограф и вообще мастер наводить туман и убегать от реальности Даниэле Финци Паска курсирует между Санкт-Петербургом и Москвой, Лугано и Монреалем. В Санкт-Петербурге европейская премьера шоу Corteo – второй постановки Цирка дю Солей, привезённой в Россию. Первой было шоу Varekai осенью прошлого года в Москве.

Corteo для Цирка дю Солей придумал Даниэле Финци Паска 5 лет назад. Шоу гастролировало по Америке, съездило в Японию и вот с русских гастролей – Санкт-Петербург – Казань – Москва – начинает свои европейские показы.

В Москве у Финци Паски премьера «Донки» – шоу более камерного характера, созданного по заказу Чеховского театрального фестиваля по мотивам чеховских записных книжек. Есть мнение, что это самый русский спектакль из всех заказанных Чеховским фестивалем у иностранцев к чеховскому юбилею. По крайней мере, единственный, который покажут в Санкт-Петербурге, Липецке, Рязани, Воронеже, Екатеринбурге, Самаре и Тамбове.

В Монреале обсуждаются новые постановки. В Лугано, родном городе, у Даниэле свадьба. И день рождения любимой мамы. Поэтому, представив в Санкт-Петербурге на пресс-конференции шоу Corteo, Даниэле полетел в аэропорт «Пулково», оставив в сейфе своего гостиничного номера паспорт и деньги. Дозвониться до мастера эскапизма по двум его мобильным номерам не удалось – включался автоответчик. Но, как выяснилось, Даниэле благополучно добрался до Лугано и успел оказаться вовремя за праздничным столом у мамы. Как это принято в традиционных итальянских семьях (а Финци Паска не устаёт напоминать при случае, что он самый настоящий итальянец до мозга костей), день рождения мамы для него – праздник поважнее Рождества. Как ему это удалось без документов? Организаторы гастролей с русской стороны, давно знающие Даниэле, только развели руками: «Мы были уверены: Даниэле нигде не пропадёт!»

Возможно, именно благодаря своей чарующей открытости и сногсшибательной жизнерадостности он и создаёт свои спектакли, такие разные, но при этом невероятно похожие интонационно, будь то церемония открытия Олимпиады в Турине, опера «L'Amour de Loin» на музыку Кайя Саахарио в Национальном английской опере и в Метрополитен-опере в Нью-Йорке, шоу Corteo для Цирка дю Солей или «Донка» для Чеховского фестиваля.

Любители чистых жанров часто пеняют Даниэле на простоту его трюков (они все достаточно невзыскательны с точки зрения профессионалов-циркачей), на размытость сюжетов и наслоение образов (он, бывает, путается). Да, театр Финци Паски всегда красив (как бы кто не любил это слово) и невероятно, до слёз сентиментален.

Сам Даниэле Финци Паска считает, что это его личный опыт, его единственный способ жить. Выросший, по его собственным словам, в тёмной комнате (его родители – фотографы и художники), он никогда всерьёз не принимал окружающей реальности. Отказавшись служить в армии по пацифистским соображениям, он отсидел небольшой срок в тюрьме, а затем уехал работать волонтёром в госпиталь в индийской провинции для тяжелобольных детей. Там Даниэле встретил обречённого пациента, мальчика по имени Сунил, в честь которого и основал в родном городе Лугано в 1983 году свой «Театро Сунил» в компании пятерых друзей, включая брата Марко и любимую девушку Марию Бонзаниго, ставшую автором музыки ко всем постановкам Даниэле. Именно на этой Марии Даниэле женится этим летом!

И ещё о постоянстве: Даниэле появляется в каждом своём шоу в образе белого клоуна. Два раза в месяц он обязательно выходит на сцену. Он говорит, для того, чтобы режиссёр в нём не взял верх над артистом. А шоу Сorteo – и вовсе про похороны белого клоуна.

– Что особенного, на ваш взгляд, в Corteo?

 – Когда мы начинали работать над Corteo, я сразу решил: зрителя надо сразить наповал. Поэтому в шапито сцена расположена посередине, как подиум. Наша задача – погрузить зрителя в некое воспоминание о прошлом, которого на самом деле не было. В состояние увлекательного сна. Мне бы хотелось, чтобы человек отправлялся. Отправлялся куда-то, в неизвестную, но при этом уютную и чем-то родную сторону. Словно к бабушке домой. Но это такое медленное отправление, нестроевое, под горн с барабаном. Это не парад, а скорее итальянский ресторан, с утончённой кухней с одной стороны, а с другой – со вкусом, знакомым с детства, будто бы за плитой стоит ваша бабушка.

 – Любите ли вы свою публику?

– Сложно говорить о любви, когда Corteо посмотрело уже два миллиона человек. Любовь – это как масло, слишком много не съешь. Когда я рассказываю историю, рассказываю её, прежде всего, своим близким людям, с любовью. Как если бы я готовил для своих близких, а запах от этой еды доносился до носов всей публики.

– Кто входит в ваш круг посвящённых?

– Моя семья, братья, любимая и пять-семь друзей. Я всегда думаю о своей бабушке, когда создаю свои спектакли. И я продолжаю подспудный спор со своим отцом. Я приблизительно представляю себе, где отец улыбнётся, что вызовет его раздражение. И я заметил, что публика именно в этом месте реагирует тоже.

– Как вы думаете, диалог с близкими после их смерти продолжается?

– В прошлом году я ставил в Лондоне оперу «L'Amour de Loin» Кайя Саахарио. Там есть два персонажа: Трубадур и Клеманс. Любовная история начинается на физическом расстоянии, потом он умирает, и любовь переходит из горизонтальной связи на расстоянии в вертикальную связь, тоже на расстоянии. Из физической в духовную. И мне кажется, что наши любимые люди существуют для нас в трёх формах. Это физическая реальность, это образ в памяти (он смешивается с нашим воображением) и, наконец, кто-то наверху, к кому мы обращаемся, когда молимся или занимаемся медитацией, шаманскими практиками.

– Каково это, ставить шоу, которое должны понять и принять люди совершенно разных культур по всему миру?

– Когда я работал над церемонией открытия-закрытия Туринской олимпиады, у меня были те же проблемы: сделать что-то, что всем будет понятно. Но при этом мне хотелось найти что-то совершенно новое. Рассказать свою историю. Но потом я понял: это всё не зависит от аудитории. Если хочешь угостить друзей, то готовишь что-то, что любишь и умеешь. Вне зависимости от того, какой они национальности и сколько их. Вы же не будете менять муку. Сложность здесь, скорее всего, в технологиях – шоу гастрольное, за три дня нужно успеть установить шапито в другом городе. И выбор приходится делать в плане техники и технологии. Я хочу, чтобы было много летающих персонажей, чтобы сцена вращалась – приходилось отказываться от привычных технических решений. А что касается смысла – он сохранился в неизменном виде.

 – Можно ли сравнить работу над «Донкой» и над Corteo?

– Встреча с Ги Лалиберте (основатель, владелец и создатель всех шоу Цирка дю Солей) – это был вызов. Ги меня всё время провоцировал, он ждал чего-то совершенно нового. С одной стороны, Ги дал мне новое видение цирка. Но с другой стороны, я всё-таки остался собой, погрузился в себя и так создал новый спектакль – Corteo.

Шадрин, генеральный директор Чеховского фестиваля, очень необычно заказал мне спектакль, посвящённый юбилею Чехова. Он просто заявил об этом на пресс-конференции, что было полнейшей неожиданностью для меня. И это тоже вызов: ставить Чехова не дома, для итальянцев, а для русских. Но оба этих предложения привели к созданию интересных спектаклей. Они оба, и Ги Лалиберте, и Валерий Шадрин, такие разные, приглашая меня, хорошо знали, на что я гожусь.

– А как вы думаете, Чехов на том свете, одобрил вашу работу?

– Я не думал об этом. Я просто хотел сделать подарок русским зрителям. Я не специалист по Чехову, но меня он тронул. Когда Суворин описывал совместные путешествия с Чеховым, я обратил внимание на такие детали в его записках: Чехову нравилось ходить по старым кладбищам и смотреть уличные представления. Вот на основе того, что я почувствовал, я и создал своё представление.

– Способны ли вы сказать: «Скучно жить на этом свете…»?

– В театре мы представляем то, что видим. И история поездки Чехова на Сахалин говорит о том, что ему было важно видеть своими глазами и пережить на собственном опыте. Чехов как доктор говорит только о том, что знает. Мне нравится в Чехове то, что у него нет собственного мнения: он видит и констатирует факт. И мне он в этом плане показался очень близким автором. После возвращения на Сахалин он написал умную, бесстрастную книгу. Без идей. Он просто рассказал, что видел. А я клоун, у которого нет идей, нет собственных мыслей. Я представляю то, что вижу своим детским взглядом. И в этом смысле я вполне допускаю, что в моём спектакле может появиться персонаж, который скажет: «Скучно жить на этом свете, господа». Я думаю, что Чехову понравилась бы «Донка», он был приятно удивлён.

После выпуска этого спектакля меня обвиняли в богохульстве, в осквернении святыни, а кто-то благодарил. Когда мы ставили, я в какой-то момент струсил: «Что мы делаем?! Мама миа!» И действительно, камни в нас полетели. Но сейчас спектакль гастролирует по разным русским городам, и оказывается, вполне жизнеспособен. Он сделан с любовью. Но эта любовь не всем нравится.

 – Кто был вашим любимым клоуном в детстве?

– Пульчинелло. Клоун всегда философ. Он на любую реплику спрашивает: «Почему?!» Он такой софист. Жонглирует идеями. Эта традиция сохраняется у Бенини, Дарио Фо, Феллини. Поэтому у меня на первом месте Пульчинелло и его «Почему?».

– Выходите ли вы ещё на манеж?

– Каждые два месяца обязательно. Чтобы продолжать чувствовать, как это страшно. Тогда как режиссёр я имею право что-то говорить акробату или другому клоуну. На сцене опасно, страшно. Я как медсестра, которая должна периодически делать уколы себе, чтобы помнить, как это больно и как этого боятся дети. Продолжая выходить на манеж, я помню, что это такое, и почему не всегда всё получается так, как было задумано. Мы должны быть на сцене хрупкими, открываться всё больше и больше.

– А в Corteo?

– Там я тоже появляюсь. Corteo идёт 5 лет, больше 500 раз. Когда нет меня на сцене, работает клоун Мауро – моё альтер-эго.

 – Такой огромный?

– Нет, огромный это – Витторино. Главный клоун Мауро – мой давний друг, и в чем-то моя копия.

– Лицо у клоуна в Corteo белое. А в ваших предыдущих шоу вы лицо не гримировали. Почему?

– Ну я тоже развиваюсь. Должен же я развиваться? Грим был выбран для того, чтобы персонаж был более универсальным, очевидным, мультикультурным. В «Донке» у нас сначала был белый клоун традиционный, а потом появилась женщина-клоунесса. За один месяц этот персонаж так эволюционировал.

– В детстве у вас был соблазн сбежать в цирк?

– В Швейцарии есть такой цирк «Суни» – это такие странствующие шапито. Для меня цирк – это запах и исчезновение. Утром приходишь – а цирка нет, только опилки и запах зверей. Но это ещё ожидание. Цирк уехал, но через год вернётся. Именно с цирком я убегать не хотел. Но вышло так, что я всю жизнь куда-то бегу. Мне как итальянцу очень близко чувство ностальгии. Когда смотрим на закат, когда гуляем на свадьбе или на поминках, мы испытываем это чувство. Я тоже всё время куда-то убегаю и всё время куда-то пытаюсь вернуться.

– А в душе вам сколько лет?

–  Старая у меня душа. А старые души смотрят на жизнь, как дети. Лет 10 назад мы с труппой моего театра «Сунил» общались с симирским шаманом. Пытались проникнуть в прошлое, что-то про себя понять. По словам шамана, выходило так, что я путешествую уже много лет, и путешествовал ещё в прошлой жизни.

– А что с мальчиком Сунилом?

– Мы познакомились с мальчиком по имени Сунил в Калькутте, где я работал волонтёром в госпитале для уличных детей, которые были на грани жизни и смерти. Мне хотелось, чтобы они были ближе к жизни, чем смерти. Театр «Сунил» возник сразу после моего возращения из Калькутты. И очень многое в концепции нашего театра «Сунил» связано с прикосновением. Артисты постоянно дотрагиваются друг до друга, до публики. Вот эта идея с прикосновениями пришла мне именно в Калькутте. Ты не можешь взять всех больных детей на руки одновременно, но ты можешь потрогать каждого. Конечно, всё не так буквально. И контакт с публикой – не обязательно именно прикосновение. Идея в потоке тепла, который идёт от артиста в зал.

Смотреть фотографии

Беседовала Анна Морозова