В битве за спасение историко-архитектурного наследия Москвы усадьба купца Алексеева может оказаться таким же решающим рубежом, как «дом Павлова» в Сталинграде. Разумеется, этот особняк 1817 года является далеко не самым ценным из зданий, разрушенных в столице за последние годы. И, к сожалению, он может оказаться не последним историческим объектом, обречённым на снос. Но в политическом и психологическом смысле, похоже, именно этот дом на улице Бахрушина оказался своего рода последним рубежом, который не будет сдан ни при каких обстоятельствах.

Взрыв общественного возмущения, сопровождавший разрушение особняка, оказался исключительной силы – во много раз больше, чем можно было предположить в городе, где год за годом без особого шума уничтожались архитектурные памятники и целые районы исторической застройки. Подобное развитие событий стало неожиданным для инвесторов и столичного начальства.

Организуя снос здания, они прекрасно понимали, что будет скандал и сопротивление. Когда на защиту исторического особняка вышли гражданские активисты, пытавшиеся остановить работы, их разогнали милицией. Когда защитники здания апеллировали к законам и ссылались на незавершённое судебное разбирательство, их просто игнорировали. Точно так же игнорировали городские власти и выступления Общественной палаты и даже резкую критику со стороны средств массовой информации, близких к Кремлю.

Мэрия давала понять всем, включая высшие чины государства, что является единственным хозяином в городе и не будет считаться ни с мнением горожан, ни даже с мнением других структур власти. Схожим образом столичные чиновники действовали и во время развернувшегося незадолго до того кризиса на Ленинградском шоссе. Для того чтобы разблокировать закрытую ими в одностороннем порядке стратегическую трассу, потребовалось личное вмешательство премьер-министра и президента. Чиновники понимали, что из-за какого-то особняка, даже если он является ценным образцом архитектуры московского ампира, первые лица государства вмешиваться не будут. А потому действовали с полной убеждённостью в собственной безнаказанности.

Тем более спокойно чувствовали себя инвесторы, ссылающиеся на священное право частной собственности. Раз они купили здание, то могут с ним сделать всё, что посчитают нужным. Если в России пока не снесли Кремль, то только потому, что его пока ещё никто не купил. Или ещё не продал.

Однако с особняком купца Алексеева произошло нечто непредвиденное: борьба не закончилась со сносом здания. Вместо того чтобы в очередной раз признать поражение и поставить ещё одну отметку на карте архитектурных утрат столицы, защитники культурного наследия объявили, что продолжат борьбу, пока здание не будет восстановлено в прежнем виде за счёт тех, кто его снёс. Такую же позицию заняла и Общественная палата.

Может показаться, что выдвигать подобные требования – значит махать кулаками после драки. Но это не так. Требование принудительного восстановления разрушенных культурных объектов становится одновременно и потенциальным прецедентом, и наступательным лозунгом, вокруг которого можно объединиться для ведения долгосрочной кампании. Как бы ни были самоуверенны сегодня столичные чиновники, они не всесильны, а их власть не вечна. Заявляя о необходимости восстанавливать утраченные здания, защитники Москвы демонстрируют, что политика «свершившихся фактов» больше не работает. Любые решения могут быть пересмотрены задним числом, причём к немалому убытку для тех, кто эти решения пробивал и лоббировал.

В стране, где всё решают деньги, единственный способ остановить вандализм чиновников и стоящих за ними инвесторов состоит в том, чтобы сделать их действия не только убыточными, а по-настоящему разорительными. Будьте уверены: после того как обанкротится несколько компаний, виновных в уничтожении исторической Москвы, способность инвесторов оценить красоты архитектурных памятников сразу же чудесным образом возрастёт.

Ещё лучше было бы последовать звучащим сегодня призывам дополнить подобные меры уголовными наказаниями, настолько жестокими, насколько это вообще допустимо в современном обществе. Однако, увы, закон не имеет обратной силы, и если даже он будет принят, это вряд ли поможет. А вот список культурных объектов, подлежащих принудительному восстановлению, фактически уже существует – защитники городской среды давно ведут такие списки.

Чем более дорогим и неудобным для застройщиков будет подобная работа, чем больше они пострадают финансово от сноса построенных ими в центре города зданий-чудовищ, тем более эффективной окажется такая практика. И не надо бояться экономических проблем. Разорение одних компаний откроет поле деятельности для других, умеющих строить не только бетонных монстров, но и качественные архитектурные сооружения.

В Вене и многих других городах Европы реставрация и восстановление старых зданий является одним из процветающих и прибыльных видов бизнеса – то же самое может иметь место и в Москве. Но случится это лишь после того, как вандалам будет нанесено политическое и экономическое поражение.

Борьба за восстановление утраченных зданий – это не просто попытка спасти красоту или культурный облик российской столицы. На кону нечто гораздо большее – право жителей города влиять на свою собственную жизнь, возможность ограничить произвол чиновников и утвердить на практике какие-то другие критерии для принятия решений, кроме размера взятки и суммы прибыли (первое у нас неразрывно связано со вторым). В конечном счёте, речь идёт о качестве жизни в Москве и о человеческом достоинстве, гражданских правах её жителей.

Сегодня усадьба купца Алексеева превращена в руины, а те, кто разрушил её, чувствуют себя победителями. Однако эта победа вполне может оказаться для них Пирровой. И они ещё проклянут тот день и час, когда впервые положили глаз на этот тихий уголок старой Москвы.

Борис Кагарлицкий