На этой неделе нам опять приходится краснеть за соотечественников перед Европой. Четверо молодых россиян – по одной из версий, сыновья хозяина «Черкизона» и двое их друзей – взяли в Швейцарии напрокат пижонские машины и устроили уличные гонки, в ходе которых один из водителей вписался в Volkswagen Golf 70-летнего немца. Теперь старик умирает в больнице, а четверо гонщиков, возраст которых составляет от 20 до 25 лет, ждут предъявления обвинений.

История эта, безусловно, неприглядная и даёт массу возможностей для морализаторства по возрастному, социальному и национальному признаку. Однако подробного разбора заслуживает только один аспект сюжета – национальный. Два других слишком уж вездесущи: молодёжь делает столько же глупостей, сколько вообще размножаются люди, а сумасбродство детей знати – тем более универсальное явление. Даже британский принц Гарри щеголял на вечеринке в костюме нациста – по глупости, не из убеждений, но щеголял. У китайских или индийских магнатов тоже есть дети, и наивно думать, что они все паиньки.

Золотая молодёжь – неизбежные издержки элиты, и это, по идее, должно смягчать краску стыда, в которую нас вгоняет швейцарская история. Однако аргумент «на себя посмотри», в принципе порочный, здесь порочен вдвойне, поскольку, как ни крути, опозорились именно наши, а не чьи-то ещё дети богатых родителей. И всем ясно, что это в очередной раз ухудшит имидж России, точнее, имидж россиян, и без того, мягко говоря, не блестящий.

Корень проблемы в том, что как бы ни вели себя богатые детишки из Китая, Индии или Англии, их выходки есть, чем компенсировать. Имидж Индии формируют не золотые мальчики, а её программисты, математики, демократия и «Тата Нано». Китай, при всех его недостатках, воспринимается в первую очередь как страна с невероятным экономическим ростом, основанным на трудолюбии миллионов предпринимателей, и уже потом – как страна коррумпированной партийной элиты. Про Запад и говорить нечего.

Всё это только национальные стереотипы, но их нельзя недооценивать, они отражают главное направление развития страны. В любом социуме идут процессы колоссальной сложности – экономические, политические, культурные, однако, как и в физике, множество сил сводится к одному результирующему вектору, будь то китайский авторитарный капитализм, индийская мультинациональная демократия или, например, развлекательная расслабленность и услужливость стран-курортов. Именно этот вектор виден со стороны, и именно он является национальным стереотипом – основой имиджа государства. И в этом смысле вполне логично, что на образ России столь сильно влияют мелочи вроде швейцарского инцидента, поскольку у нас такого вектора пока нет.

У международного имиджа России нет внятных черт, потому что сама Россия ещё не устоялась. Это, в общем, нормально, учитывая, что РФ не исполнилось и двадцати лет – для государства это не возраст, хотя нельзя отрицать, что из-за «нефтяной иглы» и общей усталости после 90-х страна в последнее время страна застряла на месте. В любом случае пока невозможно сказать, в каких сферах экономики, кроме газовых войн, мы сильны, в каких областях наши специалисты востребованы в мире, какую идеологию мы проводим, кроме патриотизма (который есть в любой стране), и в чём состоит наша soft power.

В 90-е ситуация была совсем аховой, поскольку новая Россия в глазах мира представляла собой полную tabula rasa. Из-за этого мелкие выходки толстогривых туристов в малиновых пиджаках, узурпировавших понятие «новые русские», давали больший имидж-эффект, чем направленные пиар-кампании просто потому, что никакой другой России не было, точнее, её никто не видел. Сейчас дела идут уже получше. Даже наша элита остепеняется: например, Михаил Прохоров, который ещё в 2007-м прославился скандалом в Куршевеле, сейчас известен тем, что вкладывает огромные средства в кинофестивали и литературные премии. Роман Абрамович стал коллекционером современного искусства и финансировал открытие в Москве замечательного арт-центра. Виктор Вексельберг выкупил злополучные яйца Фаберже, а Алишер Усманов подарил государству коллекцию Ростроповича и собрание советских мультиков, упущенное после перестройки.

Всё это внутренние дела, но они, по крайней мере, показывают, что наша элита уже не сводится к гонщикам, вроде швейцарских. Однако это только самое начало тенденции, и общество, в целом, остаётся в состоянии квантовой неопределённости: социальные, либеральные и национальные умонастроения в России по-прежнему борются, а не сотрудничают, экономика придавлена углеводородной зависимостью. В какую идентичность всё это оформится, прогнозировать сложно: может, в новые Дягилевские сезоны, может, во всплеск экономического энтузиазма после летаргии, а может, и в римейк национализма. Это зависит только от нас. Но ясно одно: мелочи, подобные лоботрясам на дорогих тачках, останутся фактором, формирующим имидж России, пока Русь не даст ответа, куда она несётся, и не покажет миру что-то более важное и интересное, чем богатенькие стритрейсеры.