Кажущаяся лёгкость, с которой макроэкономическая статистика даёт иллюстрации к социологическим и политологическим рассуждениям, последние полтора века неизменно заманивает в ловушки сторонников социалистических и левых идей. Сравнительная динамика валового внутреннего продукта, особенно если не задаваться вопросом, почему для целей определённого исследования мы анализируем именно ВВП, –  аргумент, способный проиллюстрировать практически любую мысль публициста не хуже качественно подобранной в фотобанке «жанровой» фотографии Reuters. Он выполняет главную функцию – производит должное и заранее заданное автором впечатление, тем более что для опытного эквилибриста цифрами любой квартальный отчёт министерства экономики некрупной страны, расположенной к северу от Пскова, предоставляет куда более богатую палитру, чем данные собственно социологии.

Бессмысленно критиковать автора статьи «Три несчастных гнома» Бориса Кагарлицкого, социолога, политолога и левого публициста, за то, что он не избежал соблазна иллюстратора, которому безуспешно (и без особого энтузиазма) сопротивляются все комментаторы, ступившие на стезю поверхностного синтеза макроэкономики, внешней политики и социологии. В конце концов, кому, как не основателю Института проблем глобализации, который, не скрою, уже несколько месяцев доставляет мне истинное удовольствие краткими и энергичными текстами, комментирующими развитие макроэкономического кризиса в воистину левом (современный русский язык помогает мне неоднозначностью звучания этого прилагательного) ракурсе, именно этим и зарабатывать хлеб и капитал, пусть даже и политический? Хотя и в материальном нет ничего стыдного и сомнительного, так устроен мир, в котором экономическое и политическое – две грани одного и того же явления.

Впрочем, есть нечто, что заставляет прокомментировать политико-экономический обзор Бориса Кагарлицкого, оставив в покое и технологию микроплатежей в работе сотовых операторов, по его мнению, изобретённую непосредственно в тропической Африке, и рассуждения о аутсорсинговых технологиях на рынке труда как о современной реинкарнации рабовладения в странах Балтии. Неточность и неаккуратность, которую в отличие от экономической приблизительности мне сложно извинить автору, – именно в политическом анализе ситуации в Прибалтике.

В своей статье Борис Кагарлицкий рассуждает и о русских царях, и о латвийских психологах, и о рентабельности переводов с эстонского на немецкий. Но одному богу известно, что заставило его свести обсуждение роли левосоциалистических идей в формировании новой государственности Прибалтийских стран лишь к  «левизне» русскоязычных жителей этих территорий.

Я уважительно отношусь к добросовестным социалистическим заблуждениям, если они последовательны. Чтобы исправить оплошность оппонента, доделаю за него его работу левого публициста: целью моей будет этим необходимым добавлением оспорить вывод, к которому он приходит, говоря о будущем неизбежном крахе моделей развития «трёх несчастных гномов» – трёх государств Европейского союза, некогда благодаря соглашению Германии и СССР на 50 лет вошедших в состав последнего государственного образования.

И Эстония, и Латвия, и тем более Литва с её сильнейшими социал-демократическими традициями в 1991 году, получив и реализовав шанс на создание суверенных стран, много хуже, чем сейчас, но всё же осознавали, что будет одним из основных сюжетов государственного строительства. Все три страны в 1920-х годах были созданы в Европе, только знакомящейся с моделями реализации идей социал-демократии и социализма пока ещё с общим для России и Европы лицом. Подписание пакта Молотова-Риббентропа три страны встретили с отчётливо правыми политическими режимами – в 1939 году почти все левые движения в этих странах симпатизировали СССР и находились в оппозиции. В 1991 году Европейский союз, присоединение к которому было единственной долгосрочной целью всех трёх новых республик, уже был альянсом стран, в которых социалистическая и социал-демократическая идеи в сугубо несоветском варианте были не только легализованы, но и стали столпом государственного устройства.

Выбор между «восстановлением» правой государственности 20-х годов и предусматривающейся «легализацией» левого дискурса в политике стал основным сюжетом политической истории всех трёх стран. Неудивительно, что Борис Кагарлицкий, живущий в реальности, где левая идеология буквально разорвана между советским консервативным наследием и леворадикальной перспективой, этот сюжет пропускает: для политического деятеля в России он слишком воздушен, тонок и построен на оттенках, здесь принципиально неактуальных. Удивительно то, что сделанный выбор Эстонии, Латвии и Литвы, сознательно интегрировавших европейские социалистические принципы и в политическую, и в социальную, и в экономическую реальность первых 20 лет своего существования, объявляется им «неолиберализмом» – несложно показать, что либерализм (приставка «нео» употреблена оппонентом с целью скрытого отрицания напрасно – это был вполне традиционный либерализм, включающий в себя многое из багажа европейской социал-демократии) как политическая идеология «гномами» практиковалась преимущественно в виде способа вхождения в семью европейских народов, где результаты поиска «третьего пути» между рынком и госпланированием в экономике и между правами личности и интересами общества в публичной политике нередко включены и в конституции.

Вероятно, не вызовет больших споров сама постановка вопроса: вся современная история Прибалтики так или иначе связана с идеей восстановления любыми путями своего места в политической и культурной Европе, до 1940 года не вызывавшего сомнения. В 1991 году все остальные аспекты ситуации для всех, считавших эту задачу актуальной, были вторичны. Трагедия русских общин в этих странах в большинстве случаев заключалась в том, что именно для них эта задача была искусственной, для них европейское прошлое, как правило, просто никогда не существовало, что, собственно, и вытеснило их в культурно-политическое гетто – безжалостно, жестоко, как вытесняются из сообщества энтузиастов все, кто не объят всеобщим увлечением, и где-то даже незаметно. Не могу сказать, что, будучи эстонцем или латышом, я бы был в восторге от европейского выбора 50 лет спустя. Во-первых, я не эстонец и не латыш. Во-вторых, в 1991 и даже в 1996 году панъевропейский социализм со всеми его плюсами и минусами был ещё не столь рельефен, нежели сейчас. В-третьих, в отличие от России с ранними модификациями европейской версии социализма Европа начала сожительствовать с начала 30-х годов. В отличие от нас для европейцев (а в случае с прибалтами мы, без сомнения, имеем дело с европейцами во всех возможных смыслах) эти элементы устройства общества – от гигантского объёма перераспределения в экономике в рамках социал-демократического идеала до культурных норм – являются частью истории. Нет худа без добра – именно советский социализм в анамнезе для Российской Федерации является гарантией чужеродности этих норм, имеющих, увы, не только положительные стороны.

Все остальное произошедшее, удовлетворительно качественно описанное Борисом Кагарлицким в обзоре – от приватизационных моделей в Прибалтике через уродливые гримасы соперничества идеологий «реставрации 30-х» и «евросоцинтерна» к героизации национальных частей СС в Латвии, Эстонии и Литве, – укладывается именно в логику «необходимого либерализма ради места в евросоциалистическом раю». Все три страны так или иначе ориентированы на модель экономического и политического развития одного из идейных лидеров Евросоюза – Дании, не отвергая наработок и «европейского тигра» 90-х Ирландии (это особенно характерно для Эстонии), и Испании, и нечлена ЕС Норвегии, и уж тем более близких Швеции и Финляндии, интеграция с которыми для Латвии и Эстонии – главная стратегия в ЕС. В любом случае описанные изменения в соотношении производственных и сервисных секторов в экономике, в корпоративных стратегиях, в весе малого бизнеса в экономике, равно как и оставшиеся за бортом рассмотрения Борисом Кагарлицким, но крайне важные изменения в социальном секторе, в здравоохранении, в дизайне госаппарата в трёх странах-«гномах» – это в той же степени симптомы будущего краха и смены модели государственности Эстонии, Латвии и Литвы, в которой та же симптоматика предвещает грядущую революцию и переустройство квази-социалистических государств на всём севере ЕС. Я бы считал такую диагностику излишне эмоциональной, что, впрочем, для левой идеологии действительно не редкость.

Парадоксально, но я, как и мой оппонент, также вижу возможность новой интеграции и русских жителей Балтии, и даже изоляционистски и ирредентистски настроенных членов «русских общин», в дискриминирующую их сейчас социальную реальность Эстонии, Латвии и Литвы. Однако причиной этому вижу не провал моделей государственности этих стран, а достижение ими желанной цели – евроинтеграции. Требуемая как ценз при вступлении в ЕС степень реализации социал-демократических и социалистических принципов в законодательстве и политических практиках стран уже почти достигнута. Проблемы как раз с «несоциалистическим» цензом на пребывание в Европе, например, с республиканскими, в отличие от демократических, ценностями в обществе, с балансом общественных (нередко здесь ставится знак равенства с национальными) и частных интересов, в том числе интересов  меньшинств, с глобализацией экономической жизни. Эти проблемы для «гномов» всё больше становятся первоочередными и тем более сложными и мучительными, чем они требуют возвращения к нерешённому «русскому вопросу» (для Литвы – ещё и к польскому, и к белорусскому).

Предсказывать, как эти решения будут выглядеть на практике, я не берусь – мне не хватит самоуверенности, а имеющаяся у меня в избытке поверхностность меня, скорее, пугает, чем даёт силы. И уж, во всяком случае, искать эти решения в последнюю очередь следует в динамике ВВП и масштабах секвестра госбюджетов за последние два-три квартала – с этими цифрами тоже нужно работать, но много большими силами, нежели потребно на написание полемического опуса. Я бы, пожалуй, ставил бы здесь на динамику подушевого ВВП и реальных доходов в возрастных группах, на более или менее тщательный анализ структуры занятости в малом бизнесе, на более детальный анализ занятости возрастных и национальных групп в госсекторе, на наблюдения за тенденциями на рынке развлечений и в сфере коллективных инвестиций, на исследование пенсионных систем – впрочем, социолог в отличие от политика и публициста всегда найдёт себе интерес на стыке экономики и социологии на 48 часов размышлений в сутки.

Могу лишь предположить, что среди молодых русских в Прибалтике, как и в случае с молодыми эстонцами, латышами и литовцами, популярность левосоциалистических идей будет нарастать так же, как это происходит во всей Европе, не исключая и России, и, наверняка, это сходство интересов будет смягчать остроту национальных конфликтов, как это происходило и происходит в Германии, Турции, Сербии, Латинской Америке. Они уже сейчас на десятилетие политического опыта старше, чем российские социалисты, в заигрывании с наиболее сомнительными компонентами советского мифа уже постепенно забывающие о том, в какой части света идеи социалистических мечтателей о всеобщем благе в противовес благу каждого имели наиболее масштабную реализацию. Увы, это совсем не государственное образование, чей распад стал «величайшей геополитической катастрофой XX века».