Общаясь с русскими лондонцами, поначалу трудно отделаться от ощущения, что «наши» там – сплошь эксцентрики, не стесняющиеся  употребления крепких выражений даже в присутствии дам. С расширением круга русскоязычных знакомых приходит осознание того, что речь, изобилующая выражениями, которые в России назвали бы непотребными, является отнюдь не бравадой, а способом выразить свои мысли, чувства и эмоции наиболее полно и точно в обществе, говорящем на другом языке и лишенном стигмы «слова из трех букв».

Об эволюции в употреблении табуированной лексики и ослаблении связи с родным языком говорят не только и не столько эмигранты третьей волны из белорусских местечек, окопавшиеся в гетто на Брайтон-Бич, сколько молодые образованные россияне, живущие в Европе пять-шесть лет. Отношение к мату у них начинает меняться очень быстро.

Михаил, кандидат наук, изучающий биологию развития в Кэмбридже, говорит, что после переезда в Великобританию шесть лет назад стал замечать, что в его речи появилось больше слов, которые он «остерегался бы употреблять» в России. «Это происходит без исключения со всеми моими эмигрантскими знакомыми в большей или меньшей степени», – рассказывает он. «Они ругаются матом, и не один из них не поморщится и не станет заменять слово эвфемизмом». Денис Деркач, выпускник СПбГУ, проводящий эксперименты в области физики элементарных частиц в Университете Парижа 11, отмечает, что с момента переезда за границу порог дозволенного в его речи сместился вниз. Однако когда он приезжает в Россию, все исправляется: «Это очень похоже на армейские сборы, что я проходил в университете – первые две недели сильно ругаются все, потом происходит некое отторжение». О том, что граница между цензурным и нецензурным стирается, говорят и другие.

Признанный специалист по русскому мату, выпускник Тартуского университета, ученик Ю. Лотмана Алексей Плуцер-Сарно отмечает, что в эмиграции язык очень сильно деформируется и эмигранты начинают употреблять табуированную лексику без излишней стыдливости: «Люди матерятся, предположим, в Иерусалиме не краснея». Но метаморфозы с языком могут быть различны. «Кто-то попадает, предположим, в американский контекст и просто начинает забывать язык. Экспрессивную лексику же вообще перестает использовать», – рассказывает Плуцер. «Кто-то, наоборот, чтобы подчеркнуть свою русскость, направо и налево употребляет обсценные слова, тем более что за рубежом они не табуированы».

Сами экспаты тоже говорят о стирании табу. Вероятнее всего, отношение к мату становится проще из-за отсутствия негативного образа, с которым эта лексика обычно ассоциируется. «В России у этой лексики ассоциация – подзаборный пьяница», – говорит Михаил. «На родине люди, говорящие на этом языке, всегда перед глазами. Употребляешь эти слова и видишь на месте – это лексика пьяниц». За границей, где бомжи не матерятся по-русски, негативное воспоминание уходит. Олег Глебов, занимающийся изучением молекулярных механизмов памяти в университете Бристоля, также отмечает, что у русского мата за рубежом отсутствует социальная стигма: «Это не то, чем тебя могут внезапно обидеть на улице». Плуцер-Сарно согласен с тем, что определяющую роль в изменении отношения к табуированной лексике играет языковая среда: «Нет подавляющего, мракобесного российского контекста, когда какие-нибудь бабки, возвращающиеся из церкви к своим спившимся и жутко матерящимся дедам, зашикают на вас с ненавистью».

На вольность в употреблении матерных слов влияет и число русскоговорящих людей, с которыми общаются эмигранты. Чем большим количеством русских ты окружен, тем меньше ты подвержен риску начать материться, говорит Михаил. «Когда общение ограничено определенным количеством людей, забываешь о том, что есть люди, которым могут не нравиться подобные языковые вольности», – соглашается с ним Глебов.

Наряду с появлением так называемого «суржика», в эмигрантской среде формируется и особый «диалектный» вид ненормативной лексики, особенно если носители языка оказываются в более или менее замкнутых диаспорах. «Как правило, мат диаспор немного воспринимается как устаревший, нет новых образований, появившихся в России в последние годы», – отмечает Плуцер-Сарно. Глебов, проживший в Великобритании почти шесть лет, чувствует, что порой не поспевает за изменениями в родном языке, несмотря на то, что много общается по-русски в Бристоле и часто приезжает в Россию. «С тех пор как я уехал, язык, особенно сленг, уже несколько изменился, иногда приходится прилагать усилия, чтобы понять, о чём речь», – признается он.

Эмигранты также отмечают, что мат и его употребление в России носит некий стратифицирующий характер. «В русскоязычной метрополии мат имеет свою роль в каждом социальном слое: рабочие матом разговаривают, интеллигенция выражает крайние эмоции», – говорит Глебов. Использование же мата в среде русскоговорящих экспатриантов имеет несколько другую силу. «В местной экспатской тусовке меньше стратификации – все общаются вместе», – говорит он. «То, что связывает людей – это не годовой доход, не количество «корочек», а то, что мы все являемся носителями одного языка».

Плуцер-Сарно считает, что именно в эмигрантской среде табуированная лексика находит самые яркие формы. «Мат в диаспорах становится нормальным, тем, чем он должен быть – самой обычной, заурядной экспрессивной лексикой, которая служит для передачи особых эмоций: веселья, радости, раздражения, боли, гнева, шутливости, сарказма, испуга, изумления и так далее. В мате нет ничего кощунственного. Плохое содержится в нашей боли, гневе и отчаянии, как бы мы ни оформляли свои негативные эмоции – матом, ударами по морде или тихой ненавистью».

Пусть новые эмигранты и наведываются в Россию каждые полгода, им все равно приходится перестраиваться и заниматься вынужденной самоцензурой, начиная, фактически, с прилета  в Домодедово или Шереметьево. «Все начинается в машине с родителями по дороге из аэропорта», – говорит Михаил, объясняя, что по дороге в Москву ему уже приходится «редуцировать» количество бранных слов. Другой сдерживающий фактор – это большое количество незнакомых людей, говорящих и понимающих по-русски, что  непривычно для человека, живущего в другой языковой среде.

В целом молодые эмигранты четвертой волны стараются поддерживать владение родным языком на хорошем вузовском уровне и презрительно относятся к суржику Брайтон-Бич с его шуткой-правдой про «вам послайсить или пописать». Главной проблемой в сохранении родного языка они считают не неконтролируемое употребление обсценной  лексики, а то, что многим реалиям западной жизни сложно подобрать русские эквиваленты, да и о российских реалиях говорить на чужом языке не менее трудно. По словам Михаила, в голову не сразу приходит, как одним словом объяснить англичанам, что означают слова «частник», «ЗАГС» или «маршрутка». Также трудно найти в русском языке точное соответствие английским понятиям «struggle with», «commit to» или «council».

Перенимая из иностранных языков емкие слова и понятия, русскоязычные экспатриаты переняли и ту легкость, с которой англичане или французы вворачивают хлесткие ругательства в свою речь. В России же отношение к брани до сих пор более консервативное и настороженное. Мат в «метрополии» – это нечто обидное и неприятное. За границей же это – яркие, пусть и во многом обесцененные, слова и радость от нарушения табу. Так что на лингвистическую несдержанность русских эмигрантов обижаться не стоит – то, что мы привыкли называть нецензурной бранью, они используют в других целях и с другим чувством.