Девять утра. Москва. Памятник Жукову на Манежной площади. Толпа японцев шумно позирует эксцентричному человеку с фотокамерой. Я не сразу понимаю, что этот странноватый фотограф и есть месье Боннвиль, с которым мы договорились встретиться сегодня.

«Марк. И давай сразу будем на ты. Я привык общаться демократично», – говорит на чистом русском мой французский собеседник. Марк и вправду какой-то нефранцузский француз.

На нем летный комбинезон ВВС Франции. На голове – ярко-красная кепка со швейцарским флагом. За спиной – альпинистский рюкзак. На ногах – красные испанские ботинки. Этакий «ходячий Евросоюз». И пока Марк раскуривает свою трубку, я начинаю донимать его вопросами.

«Где я выучил русский? Во Франции. Я учился в спецшколе. У меня были прекрасные преподаватели. Мои друзья шутят, что я должен был выбрать негражданскую профессию, но я стал фотографом», – смеется Марк.

Впервые в Москву Боннвиль попал в 1990 году. «Тогда это был еще Союз. Ребята пригласили меня в экспедицию на Землю Франца-Иосифа. Я помню ту московскую ночь, когда прилетел в Шереметьево. Зима! Я родился в Альпах и вроде привык к холоду, но московские морозы меня поразили. И еще помню дикую очередь в «Макдоналдс» на Пушкинской. Его ведь тогда только открыли. Потом у меня был фото-проект «Автостопом от Москвы до Байкала».

Как говорит сам Боннвиль, долгие путешествия по России – это такой русский «экстрим», главное правило которого зимняя съемка. Ведь для любого иностранца Россия – это в первую очередь зима, холод, снег. «Пусть это и стереотип, – продолжает Марк, – но это действительно поражает. Потом у меня был Магадан. Меня пригласил один француз. Он путешествовал, а я его снимал. Маршрут был крайне интересный. Россия ведь вообще страна больших расстояний». Сейчас у фотографа Боннвиля «городской» период. «Я снимаю города, портреты горожан. Пытаюсь поймать ритм, уловить линию каждого города. Я снимал Париж, Лондон, Пекин, Куала-Лумпур, Калькутту. Потом я все это соберу. Из каждого города возьму лучший снимок, и получится «атмосфера города». А дальше пусть каждый догадывается, что это за город. Я хочу, чтобы мой зритель терялся в догадках. И сам думал, где он».

Боннвиль заканчивает свой цикл в Москве. Интересно, что он выберет…

«Ты вот, например, москвич. И всю жизнь живешь в этом городе, так? А я уверен, что ты не знаешь его. Давай я попробую показать тебе город, который ты не знаешь... Хотя сразу скажу, на Москву я смотрю не как француз. И глаз мой не то чтобы французский».

Итак, Манежка, как говорят сами москвичи. Понятно, что это Москва «открыточная». Но даже здесь Боннвиль видит что-то свое. «Не снимать Кремль нельзя. Ведь тут Восток и Запад сливаются воедино. Ведь это такой символ. В Европе больше нет таких мест. Москва вообще очень красивый город. Я недавно снимал в Бангкоке. Конечно, там свой, азиатский «экстрим», но там ты в средневековье. Пусть на дворе сейчас и XXI век. А в Москве ты можешь оказаться в веке XIX, прошел километр – и ты в сталинской эпохе. Потом 70-е и, наконец, наше время».

Из «ликов» Москвы Марк выбирает не только культовые для туристов места. «Сейчас мы с тобой поедем в спальный район Марьино. Французы называют такие места «банлье», то есть окраины. Весь мир узнал о них, когда к власти пришел Саркози и на окраинах Парижа начались волнения».

«Вообще, знаешь, среди фотографов много споров, что такое интересная съемка – «глянец» или фотографии из горячей точки? – продолжает Марк. – Я не знаю… Мне интересно все… Есть одно хорошее выражение: «Красота не исчезает, лишь уходит иногда». С некоторого времени это мое кредо».

Марк принципиально ходит пешком. Это его авторский стиль. «Я помню, как за четыре дня я прошел парижскую «МКАД». Там она называется «периферик». Жизнь до и за «периферик» в Париже мало чем отличается. А в Москве отличается разительно. Правда, вашу МКАД я не рискнул пройти. Уж очень долго получится», – смеется Марк.

После изматывающих московских пробок мы наконец оказываемся в Марьино. «Ритм жизни в Москве просто дикий, – продолжает Марк. – Я был в Пекине. Казалось бы, столица самой густонаселенной страны мира. Все спокойно. Люди ездят на велосипедах. А здесь тяжело. Я уже 12 лет живу в Москве, но сам не знаю, нравится ли мне здесь. Ведь она разная. Но человек и фотограф – это ведь не одно и то же».

Что такое «разная Москва» по Боннвилю я понял, когда он начал снимать привычные для любого горожанина сценки: ларьки, хмурые лица, городские коробки. «Даже в спальных районах есть своя прелесть. Эти милые кубики. Эти милые чудаки. А ведь собрать свой вымышленный город из частей разных мегаполисов – это не так просто. Кто-то скажет, что тут ничего интересного, но здесь люди спят. И это очень интересно. Ведь главное – это люди».

Француз Боннвиль уже хорошо адаптировался к русской реальности. Хотя на русских он смотрит все-таки со стороны.

«Какие для меня русские люди? – задумывается Марк. – Женщины – все красивые. Мужчины – в основном высокие и смурные. Я ведь здесь очень мелкий. Смотрю на многих снизу вверх», – смеется Марк.

«А как здесь фотографируется?» – спрашиваю я. «Очень просто. Это ведь не Нью-Йорк, где все шарахаются. И не Африка, где многие до сих пор верят, что фотографы крадут души. Здесь к фотографии относятся дружелюбно. Охотно соглашаются на фото. Могут просто спросить: зачем, мол, снимаешь? Я отвечаю просто: «Я – фотограф». На этом наша беседа заканчивается. А у меня получается хорошее фото».

Есть у Марка и своя «культурологическая теория фотографии». «Мне кажется, это такое очень русское отношение к фотоискусству. Свой взгляд на жизнь. В православных церквях очень много икон, то есть ликов святых. Поэтому мне кажется, что и к портретной фотографии в России относятся толерантно. Ведь это без преувеличения часть жизни. Ну а вообще, чем увереннее и спокойнее подойдешь, тем лучше получится кадр», – говорит Марк.

Марк рассказывает, что, бывая в Париже, он едет на холм Монмартр и фотографирует. В Москве его любимый холм – Воробьевы горы. «Здесь небо становится ближе. Тут свое и особое небо. И свет здесь неевропейский – длинное утро, долгий закат. Ведь в Париже не так». Но смотровая площадка на Воробьевых горах манит Боннвиля не только своим светом. «Я снимаю здесь, потому что сюда часто приезжают свадьбы. И тут прекрасная панорама. Отсюда я вижу все, что снимал. И Москву-Сити, и сталинские высотки. Именно отсюда видишь, что город – это огромная машина. И мы живем здесь анонимно. Но тут свой шарм. Я бы не смог жить в деревне. Мне нужен драйв. Или тайга, точнее, урбанистическая тайга. Я многих друзей вижу раз в три месяца. Казалось бы, что нам мешает встретиться? Да вроде ничего, но найти друг друга не так просто», – говорит Боннвиль.

«Здания на семи холмах, – продолжает он, – это ведь настоящий памятник сталинской эпохе. Сталинская архитектура – это очень интересно, самобытно. Один снимок – и любой человек поймет, что это Россия. Меня, свободолюбивого француза, это совсем не подавляет. Я же раньше вообще жил неподалеку. Я приезжал сюда на велосипеде. Стоял, смотрел или даже фотографировал. И именно тут понимаешь, что Москва – это третий Рим. И мне это очень нравится».

«Мы, русские и французы, – и разные, и одинаковые одновременно, – считает Марк. – Мы устали от своих громких революций. Да, мы такие… Мы любим протест, возмущаемся по каждому поводу. Но все-таки для меня это не главное. Знаешь, есть художники-реалисты, художники-абстракционисты. Кто я, я не знаю. Вроде бы фотография должна передавать реальность, но зачастую это бывает по-другому. 25-й кадр – это в кино, а у фотографов свои понятия. Мы ловим что-то рядом, что-то внутри реальности. Поэтому я даю кадру определенную свободу».

Наверное, Марк Боннвиль – это и есть художник новой формации. Портрет и пейзаж, русское и французское, общемировое и самобытное живут в нем бок о бок. «Я не новостной фотограф. Я не «щелкаю» на автомате. Я уже 12 лет живу и работаю в России. Для репортажного фотографа – это рай. Я не великий патриот Франции. Я – гражданин мира, citoyen du monde. Я – фотограф мира».