Зачем один из лучших скрипачей мира, дирижер, создатель легендарных «Виртуозов Москвы» и Национального филармонического оркестра России в 2010 году возглавил еще и Молодежный симфонический оркестр СНГ? Об этом и многом другом «Русскому миру.ru» рассказывает сам Владимир Спиваков.

– Владимир Теодорович, вы и так слишком загружены и при этом еще взваливаете на себя Молодежный симфонический оркестр. Зачем?

– С молодыми легко и непредсказуемо. Они другие. У нас уже понимания больше, а надежды меньше. Как сказал замечательный философ Фрэнсис Бэкон: «Надежда хороша на завтрак, но плоха на ужин». У них в глазах надежд много. Это для меня питание, подзарядка моих севших батареек. Смотришь, как они жадно все впитывают и не замечают трудностей, и понимаешь: да, им легче, а мне – рядом с ними. И как-то сил прибавляется.

А еще с ними я – солдат музыки. Марина Цветаева сказала, что нужно брести по жизни в плаще ученика. Мы учимся даже у тех, кого сами учим. Между прочим, в Древней Греции философы уверяли, что самые значительные познания они получили от своих учеников.

– И чему они вас научили, если вы сами признаетесь, что не знаете оркестрантов даже по именам?

– Имена очень трудные. Айсулык, например. Слышали такое? Башкирское. Фамилий тоже не знаю. А если во время репетиций вижу, что молодой человек или девушка по-русски не понимают, мне этого от них и не надо. Я их всех в лицо знаю. По глазам пою.

– Как это?

– Очень просто. Есть в оркестре такая традиция – на пюпитре каждого оркестранта крепится флажок его страны. У нас такая пестрая радуга из флажков, что они, конечно, притягивают взгляд. Но я-то рассаживаю музыкантов не по цвету флагов или глаз. И вот так сложилось, что азербайджанец и армянин – а их страны из-за Нагорного Карабаха переживают сложные отношения – сидят рядом. Скажу честно, я тоже переживал. Но вслушиваюсь в их звук, а он – на грани безупречности. Вообще, детки сыгрались. У них есть кураж. На каких-то гастролях подходят ко мне эти двое ребят и робко просят: «Давайте сделаем исторический снимок». «Какой?» – спрашиваю. А сам хочу верить, что не ошибаюсь в догадке. Один из них переминается с ноги на ногу: «Я – армянин, он – азербайджанец»… Недавно читал книжку Андрея Макаревича – как ни странно для вас, может быть, но я читаю и такие книги, – так вот, он написал: «Музыка – это маленький кусочек картины счастья». Вот этот оркестр для ребят – это маленький островок счастья. Этот островок, в отличие от Дон Кихота, к которому Санчо приставал с вопросом: «Где же этот остров?» – а тот отвечал: «Этот остров – мечта», у детей есть. Их мечта – музыка. Они ее получили.

– Что, так сильно отдалились наши взгляды и мировоззрение, что легче разговаривать на языке музыки?

– Есть вещи, которые я объяснить не могу. Анна Ахматова однажды о музыке заметила: «В ней что-то чудотворное горит». Вот горит, когда люди занимаются созиданием. Ведь людей разделяют не границы, не моря или океаны, даже не отличия в мировоззрениях, а невежество. Разные мировоззрения дают музыке и людям другие краски и ощущения мира. Знаете, как-то меня пригласили дирижировать национальным симфоническим оркестром Китая. Но сначала позвали его послушать. Оркестр исполнял Чайковского. И исполнял совершенно по-китайски. Иначе и нельзя: ведь в мелодии зашифрован язык исполнителя. Когда меня спросили, какое у меня впечатление, я вот прямо об этом и сказал. А дирижер попросил меня встать за пульт. Мы исполнили первую часть Четвертой симфонии Чайковского. И так, будто музыканты всю жизнь ходили по мостовым Петербурга или тротуарам Москвы. Они поддавались моим движениям, чувствовали меня… Оркестр стал русским, несмотря на его китайское мировосприятие. И дело не во мне, дирижере. Просто мига искусства не может быть, пока артист не выйдет за рамки эгоизма, не превратит зеркало, в которое смотрится, в прозрачное стекло. Вот через него и видно мир и человека.

– Каждый год Молодежный симфонический оркестр СНГ меняет художественных руководителей. До вас его возглавляли Марк Горенштейн, Валерий Гергиев. В чем идея ротации?

– Не ко мне вопрос. Могу только предположить, что его создатель – Межгосударственный фонд гуманитарного сотрудничества – пошел по пути ЮНЕСКО. Там часто практикуют смену музыкальных, научных или иных национальных руководителей на международных. Ну а что? Есть в этом… своя правда. Я тоже в Национальном филармоническом оркестре ввел такую практику. Я не ревнивый и считаю, что другие хорошие дирижеры тоже должны работать с оркестром, чтобы музыканты видели мир с разных сторон. Это пища для размышления, а ее количество не замедлит перерасти в качество. И музыки в том числе. Дети в Молодежный оркестр прошли жесткий отбор, но на следующий год их опять ждет ротация. Но их взгляд на мир уже изменился. Только за этот год кто-то из них выучил русский, кто-то – английский.

– Ну а почему вообще именно дети? Ведь помимо Молодежного оркестра вы включаете детей и во взрослый Национальный филармонический оркестр.

– А я давно живу с ощущением, что мы должны прислушиваться к ним. Они чисты, в их сердцах нет ненависти. Если все мы являемся образом и подобием Творца, то образ этот мы, взрослые, немилосердно унизили. Он жив в детях. Нам, чтобы оставаться людьми, надо у них учиться сохранять в себе этот образ. У меня в обоих оркестрах много учеников из моего Международного благотворительного фонда. Тот же трубач Кирилл Солдатов. С 17 лет – первый трубач Национального филармонического оркестра России. Небывалый случай. Он у меня в фонде с 9 лет. Мы его посылали на курсы Мориса Андре, выдающегося французского трубача. Это чтобы поднять уровень, когда есть талант. А еще, когда я послушал Сашу Гаврилюка, украинского пианиста, живущего то в Австралии, то в Германии, – дома, к сожалению, его талант никому не нужен, – я сразу понял, что ему надо помогать расти. Другого пути ни в жизни, ни в искусстве нет. Талант надо пестовать как английский газон. Там его 300 лет поливают и стригут, чтобы был результат. И про отдачу и затраты никто не говорит. Просто понимают: из ничего что-то не получается. Такова природа культуры.

– В новом веке, когда все стремительно меняется и на все не хватает средств, культура, чтобы на ней не экономили, должна приносить доход или хотя бы самоокупаться, чтобы уж совсем не занять узкую нишу для избранных?

– В Италии, не самой богатой стране, на культуру государство выделяет в три раза больше средств, чем в России. Подчеркиваю – выделяет, не требуя отдачи или прибыли. Так же поступают Англия, Канада и даже США, которые трудно упрекнуть в том, что они не умеют считать деньги. Не хватает и не будет хватать денег всем во все времена. Во все века искусство не приносило прибыли и не встраивалось в доходные отрасли экономики, как ни пытались это сделать не самые глупые люди. В итоге они приходили к пониманию, что то, что приносит доход, перерождается в масскульт или шоу-бизнес. А искусством, сохраняющим душу, остается то, на что человек не пожалел отщипнуть от своих материальных потребностей. Просто для этого полезно вспомнить, что мы призваны не править, а служить. Евангелие.

– То есть вы полагаете, что научить зарабатывать учреждения культуры нельзя?

– Надо научить. Но при этом надо понимать, что в мире они выживают не за счет самофинансирования, а за счет спонсорства. И главный спонсор – государство. Все остальные – меценаты. Однако у нас государство все меньше выделяет на культуру, а спонсоры – я говорю только о своем опыте, – помогая, вынуждены таиться от государства. К сожалению, по банальной причине. И фискальные органы, и конкуренты, и обыватель сразу задаются вопросом: если меценат так «шикует», сколько же «лишнего» он ворует? Другая сторона меценатства: помогая культуре, некоторые из спонсоров мало того что оптимизируют налоги, так они еще требуют для себя преференций – «маленький свечной заводик» типа нефтяной или газовой скважины. Конечно, нам нужен закон о меценатстве, который упорядочил бы вопросы финансирования культуры. Но его нет. В условиях, когда у нас нет работающего закона о меценатстве, в котором были бы четко расписаны все эти деликатные моменты, приходится лавировать. Если попросту, то ходить с протянутой рукой и просить денег.

– Где легче их просить – дома или за границей?

– Везде трудно. Никто легко не расстается с деньгами. Кстати, систему финансирования музыкальных школ и США, и Европа заимствовали у Советского Союза, не сразу придя к системе их государственного финансирования, а частное спонсорство – это как важное, но все же дополнение. Даже в жестких условиях конкурентной среды рынка государство этих стран осознало, что классическая музыка не способна приносить доход, хотя бы близкий к шоу-бизнесу. Но в нее надо вкладываться, потому как классика – «гохран» нации. Или ее неприкосновенный запас. Его, как известно, надо пополнять, что под силу только государству. Проблема лишь в размерах финансовой поддержки и аппетитах просителей. Ну да, мне приходится просить. Это очень тяжело. Но все же, думаю, верна мысль, что не следует быть гордым, когда просишь ради хорошего дела. И надежд я не оставляю...

– Вы, наверное, знаете, что билеты на ваши концерты в Москве непомерно дороги. Почему хороший концерт классической музыки часто становится не по карману рядовому зрителю?

– Я знаю, что нередко артисты берут высокие гонорары, из-за чего взлетает цена и далеко не все могут позволить себе такую роскошь, как классическая музыка. Поэтому я приветствую тех меценатов, которые просто дарят концерты публике. Но иногда дорогостоящими концертами приходится зарабатывать – для музыкальных школ, для одаренных детей, для обновления музыкальных инструментов оркестра. Взамен я обязательно выступаю по абонементам, которые, могу утверждать это смело, абсолютно доступны. Были бы время, желание и потребность.

– Когда-нибудь жалели, что отказались от миллиона долларов, который Испания была готова вам заплатить, лишь бы «Виртуозы Москвы» стали «Виртуозами Барселоны»?

– Я не бизнесмен и не отношусь к концертам как к бизнесу, поэтому не жалею о потерянных деньгах. Но, бывает, вызывает оторопь, когда американцы о концерте говорят: «Well done». Так можно сказать о хорошо прожаренном мясе, а не о музыке. Хотя выступать люблю везде. И в Испании, где зритель чувствует музыку как себя, и в России, где эмоциональная отдача зала зашкаливает, и в Америке, где зритель благодарен как ребенок.

– Тогда почему в современном мире падает интерес к классической музыке? И правда ли, что это особенно заметно в США?

– Знаете, а я как-то не заметил, что именно в Америке снизился интерес к классике. Как раз американцы умеют работать с публикой, особенно со студенчеством. И лучше, чем мы. У них это называется «целевой аудиторией». Так вот в работе с ней им нет равных. Другое дело, что все, что выходит за ее пределы, так называемая широкая зрительская аудитория, часто понятия не имеет о классике. Но ведь подобные набирающие обороты разрушительные процессы идут, возможно, во всем мире. Точнее, так было всегда. Классику слушали и ценили не все. Если быть честным, всегда это была тонкая прослойка общества. Другое дело, что в Европе она растет. Там классику приходят послушать просто на городскую площадь вечером, а на хороший концерт билетов не купить за неделю. А у нас не то что массовая – целевая аудитория истончается и постепенно перемещается в массовую культуру. Появилась даже целая плеяда музыкальных критиков и прочих пиарщиков, которые «упрощают» или, как они говорят, «адаптируют» классику под потребности дискотек и прочих увеселительных заведений. Такие «просветители» напоминают мне клещей на деревьях. Их емко описал Патрик Зюскинд в «Парфюмере»: подходит животное, чтобы спрятаться в тени дерева, а клещ незамедлительно сваливается на него и пьет кровь.

– Вам важно, чтобы зал был полным?

– Не знаю. Не сталкивался с пустыми или полупустыми залами. Помню, в Минске около ста «металлистов» ломились на наш концерт. Администрация безбилетников, ясное дело, не пускала. Тогда я вышел и спросил: «Обещаете, что будете слушать? Посажу вас на сцене». «Обещаем», – орут. И они, все в коже, ремнях и заклепках, облепили сцену и слушали. В Грузии тоже на сцене вокруг оркестра сидело просто море людей. Музыканты между произведениями вставали на поклон, а публика в это время потихоньку забирала их стулья – мест не было абсолютно. Помню, какой-то зритель – у него на каждом колене сидело по ребенку – дергал контрабасиста Григория Ковалевского за фрак и темпераментно шептал: «Отодвинься, слушай! Детям не видно Спивакова!»

– Почему ваши дети – и из фонда, и из Молодежного симфонического оркестра СНГ – почти не участвуют в международных конкурсах?

– В конкурсах участвовать надо, но я не очень им доверяю. Ведь судят, КАК музыкант сыграл СЕЙЧАС. В этот миг. Были случаи в истории международных конкурсов, когда гениальные музыканты получали последние места. Как Артуро Бенедетти Микелaнджели. Это сегодня он, наряду с Рихтером и Гульдом, выдающийся пианист ХХ века, а на одном из конкурсов получил одну из последних премий. Так переволновался. Его спросили: «Как это возможно?» Он, будучи человеком воспитанным, ответил: «Я не очень был готов».

– «Виртуозы» всегда были построены по принципу Герберта фон Караяна – «ни одной юбки в оркестре». Не было у вас искушения опробовать эту модель и на Молодежном симфоническом оркестре СНГ?

– С годами я смягчился. Кстати, сегодня в «Виртуозах» появились женщины, хотя сами «Виртуозы» этого категорически не хотели. Тосканини как-то заметил: «Если женщина красива, то она мешает работе оркестра, если она уродлива, то мешает мне». Но Молодежный оркестр без девушек – это как птица без одного крыла. Мне вообще кажется, что культура творчества Молодежного оркестра СНГ – достойный ответ духовным вызовам нового времени и всяким прочим предубеждениям взрослых. У Достоевского, помните? – «красота спасет мир». Но кто-то должен спасать красоту. Вот и нужно помогать молодым дарованиям, которые способны спасать и спасают эту красоту. И уже не важно, что у одного музыканта в душе больше Моцарта, у другого – Сальери. Мир-то многолик. Как и музыка…