Михаил Михайлович Бобров – человек-легенда. Родной Петербург ему многим обязан: если бы не усилия Боброва во время блокады, неизвестно, как сложилась бы судьба осажденного города. Неслучайно его прозвали Хранителем ангела. Так что звание Почетного гражданина Санкт-Петербурга ему присвоили заслуженно.

За свои 87 лет Михаил Бобров пережил столько приключений, что их с лихвой хватило бы на несколько жизней. Но сам он шумиху вокруг своего имени считает излишней.

Михаилу Боброву действительно нельзя дать 87 лет – он выглядит как минимум на 10–15 лет моложе. Когда кто-нибудь входит в его кабинет на кафедре физического воспитания Санкт-Петербургского университета профсоюзов, Михаил Михайлович обязательно галантно встает, чтобы поприветствовать гостя. Стены здесь увешаны фотографиями, на которых Михаил Бобров с компанией единомышленников позирует на самых высоких горных точках мира.

– А это мы на Северном полюсе, – объясняет он. – Экспедиция состоялась в 1999 году, мне уже было больше 75 лет. До сих пор помню вопрос в глазах моих детей и жены: «Ну и зачем тебе это нужно?» Кстати, смешно было: мы долго на лыжах шли до полюса, а когда компас наконец-то показал, что мы достигли цели путешествия, то мы ужасно обрадовались, стали обнимать друг друга, разворачивать флаг Петербурга и фотографироваться. Это все заняло какое-то время, а потом оказалось, что наша льдина – там же постоянный дрейф происходит – уже отплыла на приличное расстояние от Северного полюса. Поэтому нам пришлось сворачивать флаг и, ориентируясь по приборам, снова искать полюс.

Таких историй у Михаила Михайловича за всю жизнь накопилось очень много, и он с удовольствием их рассказывает. Как попал под лавину в горах Кавказа во время войны и как его спасли грузинские товарищи, как откапывал свой дом от снега в Исландии, как путешествовал по самым высоким точкам мира. Не раз альпинист оказывался на краю гибели.

– Вы только не смейтесь, но мне мою жизнь предсказала цыганка, – говорит он. – До войны я как-то приехал к маме в дом отдыха в Сиверское. Мы весь день купались, загорали, бродили по лесу. У проселочной дороги нам случайно повстречался цыганский табор. Они нас встретили гостеприимно, накормили, рассказали, что кочуют с Украины в сторону Ленинграда. Цыганка погадала моей маме: «Для тебя будет трудным 42-й год, для супруга – 43-й, а с сыном твоим ничего не случится, жизнь его будет полна приключений, испытает всего с лихвой и событий этих хватит на несколько судеб. Жить он будет долго». И все сбылось: мама ушла из жизни в голодный 1942 год, отец погиб в 43-м, а моя судьба достойна приключенческого романа!

От пуль прятались за шпилями

В каждом своем приключении Михаил Бобров старается найти что-нибудь веселое, задорное, чтобы не показаться слушателю излишне героическим персонажем, расхваливающим самого себя. Но есть у старого спортсмена воспоминания, когда шутить ну никак не получается: уж слишком много боли связано с его работой в первую блокадную зиму. Ведь Михаил Бобров был одним из четырех альпинистов-верхолазов, которые маскировали шпили и купола ленинградских доминант, чтобы спасти город и его жителей от разрушительных бомбежек немецкой артиллерии.

– Наши власти сначала никак не могли понять, как противник с приличного расстояния – фронт был в районе Пулковских высот – так метко наводит оружие на цель, чтобы артобстрелы оказались наиболее разрушительными, – вспоминает Михаил Михайлович. – Потом сообразили – всему виной позолоченные шпили и маковки соборов и церквей, которые, ярко светясь на солнце, служат прекрасными ориентирами. Стали думать, как эти губительные ориентиры убрать. Были даже идеи разобрать купола и шпили, но, к счастью, к таким крайностям решили не прибегать. И тут вспомнили про ленинградских альпинистов, которые могли бы помочь в этом деле.

Задача перед альпинистами стояла непростая: к каждому шпилю и куполу нужен был индивидуальный подход. Например, купол Исаакиевского собора решили покрыть серой масляной краской в цвет осеннего неба, так же «обработать» можно было и шпиль Петропавловской крепости: крепкой позолоте не страшна краска, которую потом можно смыть. А вот те шпили, которые были покрыты тончайшими листами сусального золота, решили «укрыть» в серые чехлы. По смете, составленной главным инженером, только для маскировки шпиля Петропавловки потребовалось бы 6 человек и 70 дней работы. А времени и нужного числа людей в блокадном городе не было.

– Вся молодежь ушла на фронт, кто-то строил оборонительные сооружения, – вспоминает Михаил Михайлович. – Нашли только четырех альпинистов, да и тех случайно. Я был в госпитале в Инженерном замке, меня контузило во время перехода фронта – уже успел побывать в тылу у врага. Нашел меня мой товарищ по секции альпинизма Алоиз Земба, он остался в Ленинграде, так как в Финскую войну был ранен, у него нога в правом коленном суставе не сгибалась. Он меня страховал, из-за колена не всегда мог сам лезть вверх. И две девушки: Аллочка Пригожева – ее вызвали на маскировочные работы прямо перед эвакуацией, и Оленька Фирсова. Алоиз и Алла умерли весной 42-го года от истощения и голода. А Оля прожила долгую жизнь, но не так давно тоже скончалась. Один я остался.

Времени на подготовку к рискованным «восхождениям» у молодых скалолазов практически не было – каждый новый артобстрел уносил жизни ленинградцев, надо было спешить. Начать решили с Адмиралтейства. Михаил Бобров сразу понял, что ползти по шпилю куда сложнее, чем лезть по скалам.

– Шпили гладкие, с вертикальным взлетом, колеблются на осеннем ветру, – вспоминает он. – Да и немцы не давали покоя. Алла и Оля сидели на специальной дощечке, которая была привязана к проведенной нами страховке. Они прикрепили чехол к верхушке шпиля и сшивали его специальной иглой, спускаясь все ниже и ниже. Однажды произошло ЧП: со стороны Дворцовой площади из-за облаков на бреющем полете появился фашистский истребитель и дал очередь по шпилю. Пули пробили обшивку рядом с Олей, но ее не задели. Мы быстро спустили девушку вниз. Оля была в шоке: «Ребята, я видела глаза летчика!» Ведь он так близко пролетел. Потом, уже вечером, у нее началась истерика… Да и на нас не раз совершали налеты, стреляли бризантными (взрывающимися) снарядами, но мы уворачивались, прятались за шпилем.

Несмотря ни на что, шпиль Адмиралтейства скоро «исчез», растворившись в сером ленинградском небе. Альпинисты перешли работать на шпиль Инженерного замка. Вид с колокольни открывался поистине невероятный.

– Один раз, уже под конец работы над шпилем замка, нас с Алоизом бомбежка застала прямо наверху, – не без дрожи вспоминает Михаил Бобров. – Бомбы посыпались на Летний сад, прямо у нас на глазах лишь руины остались от жилого дома на Моховой улице. Мы были оглушены свистом и разрывами бомб, но Алоиз все равно сумел мрачно пошутить: это, мол, Мишуня, салют в нашу честь по случаю окончания работы на Инженерном замке.

Блокада с высоты птичьего полета

Наступил ноябрь, впереди у Алоиза и Михаила была самая сложная «вершина» – 122-метровый шпиль Петропавловского собора, самая высокая точка Ленинграда. Подступал голод, пайка хлеба все уменьшалась, а ведь как нужны были силы двум скалолазам, совершающим беспрецедентное по своей важности и сложности восхождение!

– Я семь дней преодолевал расстояние до креста на шпиле, – вспоминает Михаил Бобров. – Алоиз меня страховал, если бы не его чуткая поддержка – вообще бы не справился. Помню, как-то посмотрел вниз – и тут же голова закружилась. Шпиль раскачивается под порывами ветра. Алоиз увидел мое состояние и крикнул: «Смотри вперед на другой берег Невы!» Вообще, страха не было, было бессилие. Нужно было преодолеть отрицательный наклон шара, на котором стоит ангел с крестом, а сил просто не хватало. Да и морозы ударили, тем более что мы работали по ночам, чтобы не привлекать внимания немецких летчиков. Когда я через неделю бесплодных усилий все-таки закрепил веревку на кресте Петропавловского собора, мы с Алоизом были счастливы – теперь можно приступать к покраске.

Чтобы экономить силы, верхолазы после работы перестали уходить домой – они оборудовали себе жилище прямо в соборе, в усыпальнице императоров.

– Жилище было прямо на надгробных плитах сына Петра I, его жены и сестры Марии, – вспоминает Бобров. – Мы с Алоизом положили сверху доски, щели заткнули войлоком, притащили из дома спальные мешки. Нас очень поддерживал сторож собора Максимыч. Двое его сыновей погибли на фронте, старик каждый день к нашему приходу топил буржуйку и ловил голубей и ворон, залетавших в собор. Как сейчас помню – мясо ворон было жестким, а голубей – мягким и сладким.

Сантиметр за сантиметром покрывали Михаил с Алоизом шпиль краской. Краска не держалась из-за холода, отваливалась, приходилось возвращаться и наносить ее снова. Адская работа подкосила Алоиза – он стал сдавать, появились признаки цинги.

– Однажды мы с ним без сил спустились после рабочего дня в наше жилище, смотрим, буржуйка не топлена, никого нет, – рассказывает Михаил Михайлович. – Пошли искать Максимыча и нашли его – тело распласталось перед алтарем. Добрый сторож разбился, упав с колокольни, где пытался поймать нам на ужин неосторожного голубя… Алоиз с каждым днем слабел, уже не мог работать. Но шпиль мы с ним докрасили. Весной моего друга эвакуировали, но истощенный организм было уже не спасти.

До сих пор перед глазами Боброва стоит картина, которую он наблюдал, закрепившись на главном символе Северной столицы – ангеле Петропавловского собора. Оттуда открывался такой вид, ради которого любой современный фотограф был бы готов на все.

– Это был совсем особенный город, – описывает увиденное Михаил Бобров. – Весь Балтийский флот стоял в Неве, вмерзший в лед. Зенитные установки стояли на стрелке Васильевского острова, на Сенатской площади, на бастионах Петропавловки. А знаете, где были самые меткие зенитчики? Возле здания филфака, на Университетской набережной. Там стояли три батареи, их обслуживали девочки с мехмата. Они сами делали расчеты и сбивали самолеты очень точно!

Врагов знали по именам

Уже этого было бы достаточно, чтобы воспоминаний хватило на всю оставшуюся жизнь. Но приключения Михаила Боброва на этом только начинаются. После выполнения маскировочных работ юношу отправляют на Кавказ – участвовать в «горной войне», где немцы активно продвигались вперед. Оказалось, немецкая разведка хорошо подготовилась к боевым действиям в горных условиях, засылая своих шпионов в Советский Союз еще до войны под видом альпинистских инструкторов. Выходило так, что своих врагов многие воины-альпинисты знали по именам.

– До войны к нам приехала большая группа австрийцев-альпинистов, мы вместе работали, они хорошие инструкторы, – говорит Бобров. – А что оказалось? Что под видом этих австрийцев к нам проникли многие разведчики. Они изучили Кавказ, хорошо знали все маршруты, сами сделали прекрасные карты, схемы. И очень быстро прошли через перевальные точки, минуя фронтовые участки. По их следам пришла горно-стрелковая дивизия «Эдельвейс». Но это была зима 1942/43 года, больше гибло людей не от мин и пуль, а от лавин, «белая смерть» сносила всех – что немцев, что наших. Я сам попал в лавину, но мои сослуживцы родом из Грузии бросились за мной вслед и откопали меня. Тот день я считаю днем своего второго рождения.

«Без Ларочки крылья опустились»

Михаил Михайлович – хороший рассказчик, для всех его историй не хватит и сотни страниц. Например, про замечательную страну Исландию, где Бобров несколько лет работал, готовя сборную к чемпионату мира. Про путешествия, восхождения и преподавательскую деятельность в различных вузах. Про любимую лошадь Гвинею, которая чувствовала, что к ней едет хозяин, за 40 минут до его приезда. С особой нежностью Бобров вспоминает свое знакомство с будущей женой.

– Я же лыжник, тренировался у большого кавголовского трамплина в пригороде Петербурга, – говорит он. – Там вдоль озера проходила трасса для беговых лыж. Вижу, девушки бегут кросс. Одна из них так здорово шла, прямо рассекала лыжню. Я подбежал к ней перед крутым подъемом и стал подбадривать: «Давай! Давай!» Потом подошел к финишу, смотрю, ее как раз награждают. Я пригляделся и понял – это моя любовь. С первого взгляда. В тот же вечер мы с ней – прямо в лыжных костюмах – отправились смотреть балет «Лебединое озеро», лыжи сдали в гардероб… И прожили мы с моей Ларисой долгую и счастливую жизнь! Ларочка до самого последнего времени оставалась бодрой, спортивной, подвижной. Даже инсульт, который ее в итоге и убил, случился во время нашего с ней купания на озере…

После долгой и тяжелой болезни Лариса умерла. И Михаил Михайлович потерял точку опоры, свою вечную жизнерадостность, стал болеть…

– Я сорвался, подхватил инфаркт. Я крылья опустил, решил, что пора следовать за Ларочкой, – печально говорит старый спортсмен. – Меня вытащила молодая подруга жены Наташа. Она проявила ко мне участие, я по больницам все валялся. Наташа подняла всех врачей, нашла двух кардиологов-горнолыжниц, предложила им рассчитать, на какую высоту мне можно подняться. Врачи сначала покрутили пальцем у виска, но потом рассчитали, что я могу подняться не выше 2500 метров. Подниматься, естественно, не ногами, а на кресельном подъемнике, а вниз спускаться на лыжах. Я ведь навыков катания не растерял. Поехали с Наташей в Андорру. А когда вернулись через 15 дней, то я стал не просто моложе, я стал просто здоровым мужиком!

И снова начались у Михаила Михайловича путешествия – север Франции, покорение Эльбруса, Австрия. В прошлом году в Австрии неутомимый искатель приключений опять чуть не поплатился жизнью за свое безрассудство.

– В последний день отпуска мы с моим ровесником, бывшим чемпионом мира по горнолыжному спорту, решили скатиться с черной трассы, хотя погода была туманная. И оба разбились – так крепко приложились головой об лед, что потеряли сознание. Спасатели не могли нас найти, зато Наташа – моя спасительница – спустилась на лыжах и разыскала нас. Я тогда сломал ногу, месяц валялся в больнице, теперь решил пока завязать с катанием. И здесь дел хватает.

«Во власти – спортивные ребята»

Дел действительно много. Вместо того чтобы наслаждаться заслуженным отдыхом, Михаил Михайлович – это в 87 лет! – с головой окунулся в работу. Он заведующий кафедрой физического воспитания в Санкт-Петербургском университете профсоюзов.

– У нас с этим строго, – рассказывает он о порядках в вузе. – Зачет по физкультуре не сдал – к сессии не допустят. Да и видели бы вы наших студентов! Приходят на первый курс гадкими утятами, толстенькие, слабенькие. Тут им тренажеры, тренировки, они сами себе параметры фигуры устанавливают. И глядь – выпускаем уже красивых лебедей, готовых женихов и невест!

Помимо фотографий из путешествий в кабинете у Михаила Боброва есть еще ряд фотокарточек, где он рядом с первыми лицами страны – Владимиром Путиным, Дмитрием Медведевым, Сергеем Ивановым. Но спортсмен относится к ним без особого пиетета, хотя и с уважением. Ведь для него – старого преподавателя ЛГУ, где он проработал много лет, – эти люди навсегда останутся просто спортивными пареньками.

– Я-то этих ребят хорошо знаю, – улыбается Михаил Михайлович, глядя на фотографии. – Они все прошли через нашу кафедру. Путин был двукратным мастером спорта по борьбе самбо и дзюдо, физруком юридического факультета. А Медведев был чемпионом Ленинграда по байдарочной гребле, да еще и штангу таскал, ядро толкал. Крепкий, быстрый парень, выходил вместе с мужиками здоровыми под два метра ростом, но за счет выносливости их обгонял. Я рад, что во власть пришли нормальные, умные и спортивные ребята. С ними можно разговаривать.