«Вот здесь живем мы с Джоном. А вот здесь меня держали под арестом в феврале 45-го. Все же, – усмехнулся высокий сильный человек, в свои 55 лет не утративший солдатской выправки, – сидеть в «Метрополе» не в пример лучше, чем в немецком лагере».

Стоял февраль 1979-го. Пик очередной истерии холодной войны. А человек, разговаривавший со мной в коридоре гостиницы «Метрополь», был американец Джозеф Байерли, приехавший в Москву навестить сына Джона (ныне посол США в Москве), работавшего тогда гидом на выставке «Сельское хозяйство США». Джозеф немногословно и скупо вспоминал свой первый приезд в Москву 34 года назад. И от его истории – истории американского солдата, воевавшего с гитлеровцами в рядах Красной армии, – голова у меня пошла кругом. Было от чего.

6 июня 1944-го, когда высадкой в Нормандии открылся Второй фронт, сержант Джозеф Байерли десантировался из самолета под ураганным огнем противника. Прыгая из люка, он видел, как взорвался битком набитый однополчанами транспортник всего лишь в паре сотен метров поодаль: немецкая зенитка поразила цель.

Приземление вышло не очень удачным: он сильно ударился о крышу церкви деревушки Сен-Ком-дю-Мон. Хуже того, потеряв связь с другими десантниками, остался один. Однако двадцатилетний сержант знаменитой 101-й дивизии ВДВ США, пулеметчик, радист и подрывник, обладал несгибаемым духом.

Еще до высадки в Нормандии командование дважды командировало Байерли выполнять задания совместно с французскими партиза нами на оккупированной нацистами территории. Видно, он их хорошо выполнял – сержантские лычки даром не давали. «Моей работой было воевать с нацистами, – говорил он. – Я ведь добровольцем пошел в армию, хотя мне, спортсмену, предложили стипендию в университете. Но у меня уже два старших брата служили в армии, и я понимал почему. Как ни молод был, а понимал, что Гитлер – всем нам смертельная угроза».

Да, плохо дело – оторваться от своих. Но «нас так готовили, чтобы и поодиночке выполнять боевые задачи», – говорил Байерли. Вот Байерли и выполнял. Взорвал электрическую подстанцию. Затем еще несколько объектов. А потом попал в плен. Нарвавшись на группу немецких солдат, забросал их гранатами. Но, уходя с места боя, перелез через какую-то ограду прямо на рыло пулемета, вокруг которого залегло целое отделение.

Затем были семь месяцев допросов и плена; семь немецких лагерей и тюрем и два неудачных побега. Бежал на восток, куда было ближе и откуда шли русские союзники. Во втором побеге подвело незнание обстановки: бежали трое, сели по ошибке в поезд на Берлин, попали в гестапо. Хорошо, что вермахт отбил их себе, формально гестапо не имело права держать у себя военнопленных. А может, вермахт просто имел на Байерли виды, поскольку в нарушение всех правил отобрал у него документы. Так или иначе, вермахт невольно помог Байерли решить его проблему, отправив пленного в лагерь Альт-Древиц в Польше, откуда в начале января 1945 года Байерли и два его товарища бежали снова. Спастись от пуль охраны удалось лишь ему одному. От собак, пущенных за ним, ушел по ручью. Недели две днем прятался где мог, а по ночам упорно шел на звуки нарастающей с востока канонады.

Наконец, русские вышли на него сами: к сараю, где он прятался от немецких патрулей, подошли советские танки. Байерли шагнул навстречу солдатам, подняв руки, в одной из которых держал свою последнюю пачку «Лаки Страйк», американских сигарет. Общаясь с русскими пленными в Альт-Древице, он научился нескольким фразам. Выходя навстречу русским, он кричал: «Я – американский товарищ!»

Байерли повезло: политрук танкового батальона понимал немного по-английски. Он помог ему объясниться с командиром – женщиной в майорских погонах, потерявшей в войну мужа и всю семью. Хотя имя ее он не запомнил, так и называл ее: Майор. В 80–90-х Джозеф и его сын Джон пытались найти этот батальон и его командира, но безуспешно.

Попотчевав «американского товарища» водкой и солдатской кашей, Майор сказала, что эвакуирует его в тыл, откуда Байерли с другими освобожденными из немецкого плена американцами отправят в Одессу, а затем в Штаты. Выслушав перевод, Байерли поставил стакан на стол. «Я – не освобожденный из плена. Я – бежавший из плена. Я бежал, чтобы выйти к вам и бить с вами гитлеровцев. Мы союзники, да? Значит, должны вместе воевать». В батальоне стояли на вооружении полученные по ленд-лизу американские танки «Шерман». Приведя в порядок установленную на них рацию и обеспечив связь, Джозеф окончательно сломал ледок недоверия. Когда же оказалось, что он отличный диверсант-подрывник и пулеметчик, его принадлежность к батальону стала восприниматься как само собой разумеющаяся. Джо воевал как все. Въехал на своем «Шермане» с советским автоматом ППШ в руках в лагерь Альт-Древиц освобождать товарищей по плену.

Может, смершевское бдительное око и зацепило бы «американского товарища», прослужи он дольше, но... Месяц спустя пикирующий бомбардировщик угодил фугаской в его «Шерман». Тяжелораненого Байерли отправили в полевой го спиталь. А там… «Я уже оклемался достаточно, чтобы соображать, – вспоминал Байерли. – Вдруг шум, гам и переполох. Все засуетились, забегали, кто мог стоять – те встали навытяжку. Ну, ясное дело – высокое начальство пожаловало! Оно ж везде одинаково происходит».

Однако насколько высокое начальство пожаловало, Джозеф себе и представить не мог. И уж тем более не ожидал, что маршал Жуков подойдет к его койке. Видно, доложил кто-то маршалу о самом необычном раненом красноармейце.

«Я пытался встать – ведь маршал! Но кто-то сказал: «Лежите, вы же ранены». Я очень стеснялся: мне, сержанту, и в нашей армии с генералами говорить не доводилось, а здесь – сам Жуков! Но маршал был очень приветлив. Спросил, кто я, откуда, есть ли семья, а потом сказал, что, как только поправлюсь, мне помогут вернуться домой. Жуков спросил, не нужно ли мне чего. И я попросил бумагу, которая помогла бы мне добраться до американского посольства. Мне эту бумагу принесли. До сих пор не знаю, что там было написано, но действие она производила магическое. Вот представьте себе, иду я по разрушенной Польше в оборванной униформе американского десантника, зная по-русски только: «Я – американский товарищ», «Я тебя льюблю» и еще, конечно, «Давай выпьем!», а тут – заградотряд. Меня цап! А я им – письмо. Они тут же под козырек, и, если попутка попадалась, тут же подсаживали, или место в поезде сразу находилось. Так до Москвы и добрался. Последний раз застава НКВД остановила прямо перед Москвой. Офицер говорил по-английски, он прямо в американское посольство меня и доставил. Жаль только, тот офицер письмо Жукова отобрал. Сказал, мне оно больше не понадобится. Очень жаль».

Искали мы потом это письмо. В 1990-х самое высокое лубянское начальство заверило нас, что даже самая тщательная проверка архивов ничего не дала. Увы.

«В посольстве я сразу попал под арест, – продолжал Джозеф свой рассказ. – Моей семье ведь похоронку прислали еще в июне 1944-го, а я возьми и появись. Пока выясняли и удостоверяли мою личность, держали в «Метрополе», где мы с Джоном сейчас живем, под охраной морских пехотинцев. Потом все прояснилось, и я поехал домой».

Джон, которому тогда было 25, во время нашей беседы глядел на отца с таким откровенным изумлением, что Джозеф пояснил: «Джон очень многое сейчас слышит впервые в жизни». – «Ты никогда не рассказывал...» – «А ты никогда и не спрашивал», – улыбнулся Джозеф.

Домой в Маскигон, городок на восточном побережье озера Мичиган, он вернулся 21 апреля 1945-го. На следующий год женился на Джоанне Холлоуэлл. По иронии судьбы венчание проходило в той самой церкви и велось тем самым священником, который служил по нему здесь заупокойную панихиду. В Москву в 1979-м приехал впервые с 1945 года: навестить сына, работающего здесь, – отличный предлог для получения визы, которую тогда давали со скрипом.

История Джозефа Байерли была настолько захватывающей, что хотелось всем о ней рассказать. И человек этот – высокий, сильный, полный достоинства, мужества и сдержанной иронии – невероятно располагал к себе. Но… Холодная война… Идеологическая бдительность и весь прочий осточертевший советский антураж… Надоумил меня друг, занимавший руководящую должность в журнале «Огонек». С его подачи я рассказал историю Джозефа Байерли главному редактору «Огонька» Анатолию Софронову. Тот, поморщившись, сослался на политическую обстановку и недремлющее око «инстанций». «Нас не поймут», – произнес он стандартную бюрократическую формулу-заклинание.

Я невзначай заметил, что Байерли собираются принимать руководители Советского комитета ветеранов войны генерал Павел Иванович Батов и Алексей Петрович Маресьев, знаменитый безногий летчик Отечественной войны. Софронов оживился. «А, это меняет дело, – заметил он. – Раз они получили на это санкцию, то нам о встрече в Комитете ветеранов написать совсем не грех». Когда я с помощью друзей попросил приема у генерала Батова, тот искренне сокрушался, что встреча с американцем может вызвать сложности. Узнав, однако, что «Огонек» собирается писать об этой встрече, с радостью решил, что встречаться можно.

Джо, разумеется, я в эти подробности не посвящал. Просто сказал, что Советский комитет ветеранов войны его приглашает. «Но я же простой сержант, – смутился Джо. – Прилично ли простому сержанту сидеть за одним столом с генералами, да еще с такими прославленными»…

Я ответил: «Батов и Маресьев – настоящие солдаты и героические люди. Они искренне хотят встретиться с союзником по войне. Вы легко поймете друг друга. Но вообще-то, Джо, не вам стесняться. Вы стоите доброй дюжины генералов».

Встреча в Комитете ветеранов прошла великолепно. До самой своей кончины в декабре 2004 года Джозеф Байерли регулярно приезжал в СССР, а потом в Россию с делегациями американских ветеранов Второй мировой войны. Наш союзник по антигитлеровской коалиции Джозеф Байерли навсегда остался истинным другом нашей страны. Он никогда не питал никаких иллюзий относительно советского строя, но преклонялся перед мужеством и честью людей, вынесших страшную тяжесть борьбы с нацизмом. При этом считал некорректным вмешиваться в жизнь союзника. Случись СССР и впрямь сцепиться с Америкой, Джозеф дрался бы с таким же упорством, с каким дрался с нацистами. Но он был одним из тех, кто знал, что простые люди в СССР войны не хотят, как не хотят ее и американцы. Он понимал, что только нормальные человеческие отношения уберегут оба  народа от беды, и он был одним из тех немногих, кто брал на себя труд такие отношения создавать. Вряд ли Джо думал когда-либо об этом, но он- то и был ярким представителем «народной дипломатии», зачастую более эффективной, чем дипломатия профессиональная. И еще – он просто любил Россию и русских, принимая нас такими, какие мы есть.

Для меня Джозеф Байерли был воплощением лучших черт американца: в молодости ли, в зрелости ли у него были незыблемые понятия о чести. Сила, достоинство, доброжелательность ко всем встреченным людям, живое и острое чувство юмора. Память о страшной войне с фашизмом он хранил свято и атрибуты этой памяти глубоко чтил.

В 1994 году на церемонии празднования 50-летия открытия Второго фронта президент США Билл Клинтон и президент России Борис Ельцин чествовали в Белом доме сержанта Армии США, танкиста Красной армии Джозефа Байерли, воздавая должное его уникальной службе во время Второй мировой войны.

P.S. Памяти Джозефа Байерли посвящена передвижная выставка «Герой двух наций», открывшаяся в Строгановском дворце Русского музея в Санкт-Петербурге 18 февраля. В Москве выставка откроется в Музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе 6 мая 2010 года, а далее пройдет в Екатеринбурге и Пскове. Выставка организована Фондом международного искусства и образования совместно с Государственным Русским музеем.

* Юрий Зарахович – репортер, гид, занимался преподаванием и переводами. К сожалению, жизнь Юрия Зараховича трагически оборвалась в ноябре 2009 года.