Июнь 1941 года в Латвии выдался на редкость жарким. Но жители Риги старались из дома не выходить: в городе стреляли. Первые убитые на улицах, как среди мирного населения, так и среди военных, появились уже 23 июня. Но самый настоящий ад начался в последний день месяца…

Ожесточенные бои 30 июня шли в районе депо, центральной тюрьмы, русских кладбищ, вдоль железнодорожного полотна. В этот день с обеих сторон здесь погибло около двух тысяч солдат. О телах бойцов вермахта вскоре позаботилась немецкая комендатура. Убитые же красноармейцы, защищавшие Ригу, лежали на земле и на рельсах под палящим солнцем. Несколько дней никто не рисковал подойти к ним… Настоятель расположенной неподалеку от железной дороги Иоанновской церкви Николай Шалфеев вместе с наставниками Гребенщиковской старообрядческой общины отправились к коменданту Риги, чтобы похлопотать о захоронении погибших. Николай Шалфеев, свободно владеющий немецким языком, сумел убедить новую власть в необходимости скорейшего предания тел убитых воинов земле. Батюшки получили разрешение на захоронение солдат по христианскому обычаю.

За помощью священники обратились к своим прихожанам, откликнулись десятки добровольцев – кто с подводой подъехал к депо, кто с тачкой… На православной части Ивановского кладбища общими силами в одной братской могиле похоронили около 150 бойцов, чьи личности удалось установить по имеющимся при них документам. А на старообрядческом кладбище, где были вырыты шесть огромных ям, свой последний приют обрели еще почти 800 солдат, имена которых неизвестны. Погребение на кладбищах завершилось службой по усопшим – литией, что было довольно опасно в оккупированном фашистами городе.

Вот как об этом вспоминает Георгий Исаченко, который был тогда 14-летним мальчишкой и пел на клиросе: «Собрал нас, певчих, батюшка Лев Мурников и говорит: «Сегодня на кладбище у братской могилы русских солдат мы совершим литию. Правда, дело рискованное, захоронение немецкий комендант разрешил, но об отпевании речи не было…»

Конечно, люди переживали, но никто не дрогнул. Отпевание прошло при большом стечении верующих. Понятное дело, в братских могилах лежали не только православные, да и не все красноармейцы были верующими. Но прихожане рассудили так: кем бы ни были павшие в боях защитники Риги, но их родителям было бы отрадно сознавать, что их сыновья покоятся рядом со своими товарищами. Все они похоронены хоть и на чужбине, но по-людски, по-христиански…

Немцы, правда, спохватились и выразили священникам свое неудовольствие: что это, мол, за плач по коммунистам? Но Николаю Шалфееву снова удалось убедить коменданта, что не было в том никакой крамолы, просто церковники все сделали по христианским канонам, не более того…

Святой человек

Батюшку на какое-то время оставили в покое. Зато он не собирался успокаиваться. По его заявлению в Рижском ЗАГС е было выписано 86 свидетельств о смерти советских военнослужащих, погибших в первые дни войны. В записях о причинах смерти фигурировали такие отметки: «изуродован бомбой», «гибель наступила вследствие боевых действий», «огнестрельное ранение»… Эти записи обнаружила в архиве рижская учительница Тамара Зитцере, которая вместе со своими учениками собирала для школьного проекта материал о первых жертвах войны среди мирного населения Риги и военнослужащих.

«Представляете, идет война, бомбят, в город вошли немецкие войска, гестапо свирепствует – спасайся, кто может! – удивляется Тамара Зитцере. – Казалось бы, какое дело пожилому уже человеку – а Николаю Шалфееву было 78 лет – до незнакомых ему убитых парней? Мы бы все поняли, если бы он, похоронив и отпев павших воинов, после этого никуда не пошел! Так нет же – настоятель в алфавитном порядке аккуратно записывает фамилии и имена погибших солдат, идет в ЗАГС, настаивает, чтобы там выписали на каждого свидетельство о смерти! Нас это потрясло до глубины души! Это был святой человек…».

Вместе со школьниками Тамара Зитцере переписала в архиве имена погибших советских солдат и передала их в посольство России в Латвии. Посол Александр Вешняков, поблагодарив учительницу и ее помощников за очень важную и нужную работу – ведь возможно, среди погибших были и те, кто до сего дня числится без вести пропавшим, – отметил, что это, пожалуй, первый случай в истории современных отношений Латвии и РФ, когда латышские школьники заняты изучением судеб погибших на латвийской земле советских бойцов. Многие из тех, кто тогда погиб, были почти ровесниками нынешних школьников.

…А настоятель православной церкви Николай Шалфеев пострадал-таки за свою доброту. Кто-то донес немцам, что он помогал спасать еврейских детей из находящегося по соседству с православным храмом Рижского гетто. В гестапо батюшку продержали три месяца, а когда выпустили, он умер через три дня – 28 декабря 1941 года. Не выдержало сердце. Похоронили настоятеля на том же Ивановском кладбище, неподалеку от погребенных им советских воинов.

Дело архитектора

Спустя какое-то время прихожане православной и старообрядческой церквей заговорили о солдатских захоронениях. Надо было установить здесь памятник. А какой? С пятиконечной звездой же не поставишь… Решили заказать гранитный памятник с изображением восьмиконечного креста. Начался сбор средств в обоих приходах. Конечно, все держали в тайне. Среди староверов одним из главных зачинщиков акции был Константин Портнов, руководитель Кружка ревнителей старины, человек, по воспоминаниям современников, очень образованный и прогрессивный.

Он преподавал Закон Божий в основной русской школе и русской правительственной гимназии, выступал с лекциями по истории староверия, был инициатором создания просветительского журнала «Родная старина». Константин Портнов пользовался большим авторитетом среди рижан. Поэтому на его призыв увековечить память русских солдат отозвались сотни прихожан. Поддержали староверов священнослужители других приходов. Деньги на оба памятника – и на православном, и на старообрядческом кладбище – собрали быстро…

Но помилуйте: кто же рискнет на оккупированной нацистами территории ставить памятник красноармейцам? Однако такой человек нашелся. За проект взялся самый известный в Риге русский архитектор Владимир Шервинский. И сделал это без малейших колебаний.

Еще задолго до войны по его проектам было построено несколько православных храмов в Латвии. Являясь синодальным архитектором Латвийской православной церкви, он занимался установкой на Покровском кладбище монумента русским воинам, погибшим еще в Первую мировую. Среди лучших работ Шервинского – часовня на Покровском кладбище, единственная православная часовня, сохранившаяся до наших дней. Во время немецкой оккупации митрополит Сергий (Воскресенский) назначил Шервинского членом Экзаршего управления – «Псковской православной миссии». Забегая вперед, скажу, что это назначение стоило ему потом нескольких лет лагерей в Коми АССР и конфискации имущества.

Как рассказал журналу «Русский мир.ru» Эйжен Упманис – внук Владимира Шервинского, умершего в 1975 году, – его дедушка был хорошо знаком со священником Николаем Шалфеевым: «Дедушка всегда отзывался о нем очень уважительно. По его словам, настоятель заговорил о памятнике вскоре после погребения на кладбище убитых солдат. Но осенью 41-го городской голова Риги Паул Дрейман, с которым дед учился вместе на архитектурном, попросил его срочно взяться за строительство бараков для русских военнопленных. И дедушка мне рассказывал, как он в сопровождении каких-то немецких офицеров первый раз приехал на окраину города, где под открытым небом сидели и лежали тысячи пленных солдат, они умирали от голода. Картина была ужасающая, все деревья на этой территории были обглоданы на высоту человеческого роста. Люди питались корой, но и та вся кончилась…»

После всего увиденного Владимир Шервинский не только срочно взялся за сооружение бараков – ведь наступали холода, и медлить было нельзя, – но еще и сумел договориться с командованием лагеря о сборе в церкви хлеба для пленных. Еду для русских заключенных несли в Христорождественский кафедральный собор, затем на грузовиках отвозили в лагерь. Солдаты, узнав, что к ним приехали из православной церкви, очень просили, чтобы батюшка провел у них богослужение.

«Мой дедушка, который тоже при этом присутствовал, в своих воспоминаниях потом описывал, как все было, – рассказывает Эйжен. – Тысячи изможденных, грязных, голодных и больных солдат стояли и слушали божье слово, у многих были слезы на глазах. Люди повторяли слова молитвы вслед за отцом Кириллом, который проводил богослужение, осеняли себя крестом. И все просили о спасении – кто-то вслух, кто-то мысленно… А мама рассказывала, как они с подружками вырезали из православных журналов иконки и картины с изображениями святых, наклеивали их на картонки, потом освящали в церкви и передавали в лагерь вместе с хлебом… Но немцам вскоре вся эта благотворительность надоела, и они под страхом смерти запретили любую помощь военнопленным».

Кресты на братских могилах

В семье реставратора Эйжена Упманиса, который возглавляет в Риге Комитет Братского кладбища и является ведущим специалистом по воинским захоронениям, бережно хранятся эскизы того самого памятника павшим советским воинам, который Владимир Шервинский установил летом 1942 года – в разгар нацистской оккупации…

Немцы тогда всполошились: кто посмел, кто разрешил? В полицию начали вызывать духовных и мирских руководителей обеих общин. На батюшек кричали, оскорбляли, наверняка и за бороды потаскали… Но русские люди стояли на своем: это был их христианский долг, потому и восьмиконечный крест стоит на обоих памятниках. От священников в конце концов отстали.

Но гестапо решило поискать виновных среди прихожан, начали выяснять, кто собирал средства на памятники. Так и вышли на главного зачинщика среди староверов – Константина Романовича Портнова. Попутно установили, что он собирал также помощь для русских военнопленных. Портнов и его жена Вера, учительница русского языка и литературы, были арестованы. Через несколько дней пыток их повезли в концентрационный лагерь в Саласпилс, но не довезли – расстреляли по дороге. Увы, даже место, где были закопаны тела, найти не удалось…

А памятник, возведенный на старообрядческом кладбище во многом благодаря их усилиям, стоит до сих пор. Надпись на нем гласит: «…павшим воинам в боях под Ригой в июне 1941 года. Сотвори им, Господи, вечную память». Здесь всегда лежат свежие цветы, так же как и у второго памятника, на православном кладбище.

…Когда в 1951 году архитектор Владимир Шервинский обвинялся органами госбезопасности ССР в содействии оккупационным властям, он сказал следователю, что не только бараки строил, спасая пленных от холода, но и памятник русским солдатам поставил летом 1942 года. Но тот не поверил: «Этого не может быть!» И даже проверять не стал.

Архитектор был обвинен и отправлен в заключение. Да и как кто-то мог поверить, что во время войны в занятом нацистами городе можно было поставить памятник бойцам Красной армии?

Знает ли история подобные примеры?