Как американцы сегодня воспринимают Россию? Каков имидж нашей страны за рубежом и как его можно улучшить? На эти и другие вопросы «Русского мира.ru» ответил Блэр Рубл, директор Института Кеннана – ведущего в США центра по изучению России.

– В США есть много организаций, которые занимаются Россией: Институт Гарримана в Нью-Йорке, Институт Гувера в Калифорнии… Чем ваш институт отличается от остальных?

– Наш институт был создан в середине 70-х годов, когда инвестиции в исследование СССР снижались, формированию нового поколения исследователей стало уделяться меньше внимания. Между правительством США и учеными-политологами из университетов усиливались разногласия в отношении войны во Вьетнаме. Поэтому при создании Института Кеннана стремились вывести исследовательский центр за пределы университетского кампуса, создать организацию, которая связала бы ученый мир и правительство. Такова была первоначальная концепция. Но жизнь брала свое. СССР исчез, канули в прошлое и советские исследования. На пике холодной войны существовало 12–15 серьезных центров советских исследований в рамках университетов. Новое поколение получало работу в университетах, и мы должны были предоставить им возможность для продолжения работы. Чтобы, к примеру, Университет штата Теннеси имел возможность доступа к ресурсам на таком же уровне, как в Гарварде. Во время перестройки возникла Ассоциация славянских исследований, которая объединила несколько сотен специалистов из разных университетов.

– Как бы вы охарактеризовали политическую репутацию Института Кеннана? К примеру, Институт Гарримана настроен критически по отношению к России и российскому правительству…

– Вильсоновский институт, в который мы входим, должен быть по определению внепартийной организацией. В целом наш институт считается наиболее мягким по отношению к современной России. Это связано с репутацией Джорджа Кеннана, который придерживался достаточно умеренных позиций в отношении России. У нас всегда было место для обсуждения истории и культуры. Однако позиция менялась. Например, мой предшественник на посту руководителя, Питер Реддуэй, многими рассматривается как жесткий критик России. Некоторые другие мои предшественники вообще были ярыми антикоммунистами, так что, честно говоря, определенно говорить о некой последовательной политической ориентации трудно. Но в целом репутация скорее мягкая, чем жесткая.

– Насколько я понимаю, вы, как человек, который не изучает политику или историю, хотя и имеет политические предпочтения, можете соблюдать определенный баланс в этом вопросе.

– Надеюсь, мне удавалось сохранять сбалансированную позицию. Трудно предоставить слово всем и каждому, но мы старались. Конечно, у нас есть критики. Нас упрекают в том, что мы предоставляем слово апологетам Путина или апологетам Горбачева, либо, напротив, в том, что у нас выступает некто, кто придерживается антироссийских позиций. Мой подход, который соответствует первоначальной концепции института, состоит в том, чтобы сохранять баланс мнений. Конечно, у меня есть позиция в отношении тех или иных событий в России, но я стараюсь дать слово каждому. От меня не ожидают формулирования политических позиций в отношении России, особенно учитывая то обстоятельство, что в Вашингтоне много различных исследовательских центров, имеющих разные взгляды.

– Когда рассматриваешь список тематических направлений, над которыми работают ваши российские стипендиаты, удивляет разнообразие тематики. Каковы критерии отбора российских исследователей?

– Основной критерий – насколько исследователь понимает проблемы России или Украины или Евразии в целом. Может ли он привнести что-то новое в понимание этих проблем. Второй критерий – насколько успешно человек, который берется за исследовательскую деятельность, сможет довести до конца свое исследование. Обладает ли он профессиональными навыками? Например, если это американский политолог, который хочет написать о федерализме в Российской Федерации, мы должны понять, насколько хорошо он знает русский язык. Ведь почти все источники на русском языке. И третий критерий – насколько необходимо присутствие исследователей в Вашингтоне.

– То есть речь идет о доступе к американским архивам… Иными словами, вы предоставляли доступ к Библиотеке Конгресса другим организациям. Например, если исследователь хочет работать с архивом Волкогонова, находящимся в Библиотеке Конгресса…

– Да, у Центра Вудро Вильсона специальные отношения с Библиотекой Конгресса. Вы можете заказывать книги из библиотеки, но не рукописи. Исследователи могут пользоваться национальными американскими архивами. Те, кто занимается современными вопросами, могут проводить интервью с правительственными чиновниками. Поэтому речь всегда идет о возможности предоставления исследователю доступа к источникам, которые существуют здесь, и больше нигде. Центр Вудро Вильсона использует примерно такие же критерии для исследователей в других областях, не сосредоточенных на России и Украине. В составе Вильсоновского центра сейчас 23 программы. Много программ, посвященных Ближнему Востоку, Латинской Америке, Азии, другим регионам.

– Можете ли вы назвать несколько тем, которые показали бы разнообразие программ, посвященных России и Украине?

– Когда я стал директором, литература была очень важной составляющей частью наших проектов. Здесь работали Василий Аксенов, Владимир Войнович. Мы занимались литературой, исследованиями эффективности технического содействия Российской Федерации со стороны США, вопросами разоружения. В 90-е годы уделяли много внимания проблемам России за пределами Москвы. Многие американские исследователи традиционно рассматривали Россию только в контексте Москвы. В последние годы мы много занимались проблемами эмиграции в России. Исследовали иммиграционные потоки, изучали тех, кто мигрирует в Россию.

– Есть ли в данном вопросе некие устоявшиеся тенденции?

– Конечно, мы уделяли много внимания демографическому кризису. И в украинском, и в российском обществе имеется нехватка рабочей силы. Мы стремились определить, кто будет приезжать, откуда они будут приезжать. Что будет происходить, когда они приедут? Нам также хотелось понять, как эти процессы встраиваются в общемировые.

– Вы работаете с американскими исследователями, изучающими Россию, и российскими исследователями, занимающимися США. Как бы вы охарактеризовали интерес американских исследователей к России?

– Этот интерес переживает спад – до уровня критического дефицита. Я бы сказал, что важной позитивной тенденцией последних пятнадцати лет стало появление молодых антропологов. Это можно назвать следствием естественного развития событий в научном сообществе. Американцы, которые занимаются изучением других обществ, – сегодня это не столько политологи, сколько антропологи и историки. Практически нет экономистов, специально занимающихся Россией. Есть, к примеру, экономисты, которые занимаются энергетикой, но ведь это невозможно, если не учитывать в своем анализе Россию. Двадцать пять лет назад существовали экономисты, которые специально занимались изучением советской экономики, сейчас таких практически нет. Политологов тоже практически нет. Хотя в Вашингтоне всегда присутствует интерес к вопросам внешней политики. Сегодня в центре внимания исследователей России в основном литература, антропология и история.

Проблемы искусства тоже включаются в Кеннановские программы. Есть специалисты, занимающиеся историей танца, а в этом вопросе важнейшая составляющая принадлежит России. В вопросах изучения архитектуры по-прежнему существует убеждение, что невозможно заниматься историей модернизма, не затрагивая Россию. Но и здесь проблемы истории российской архитектуры рассматриваются именно в контексте общемирового процесса, а не узкоспециально.

– Недавно вы организовали презентацию книги профессоров Юджина Трэни и Дональда Дэвиса «Кривые зеркала. США и их отношения с Россией и Китаем в ХХ веке», где приводится интересное сравнение подходов, взглядов американцев на Россию и Китай. Как вы охарактеризуете роль Института Кеннана в формировании или улучшении образа России в США? И что, по вашему мнению, должна делать Россия для улучшения своего имиджа?

– Мы считаем, что роль России очень важна. В противном случае наш институт просто не существовал бы. Спрашивается, почему мы следим за Россией? Потому что Россия может перекрыть газ Европе. Но, как говорил Джордж Кеннан, мы должны взаимодействовать с Россией, потому что, изучая Россию, мы больше познаем в том смысле, что значит быть человеком, что есть человек. Конечно, с американской точки зрения в изучение такой абстрактной проблемы не стоит вкладывать и цента. Но Джордж Кеннан всегда говорил, что мы должны держать в сознании гуманистическую составляющую российской жизни.

Моя точка зрения сводится к тому, что мы в США формируем контекст взаимоотношений с Россией, мы напоминаем американцам, что история вообще играет важную роль. Кроме того, мы даем возможность россиянам приезжать сюда и получать минимальный опыт взаимодействия с американцами. Чтобы по возвращении в Россию они развивали, строили свою карьеру, имея положительный опыт пребывания в США. Некоторые наши выпускники занимали влиятельные позиции в российском обществе: во времена Ельцина это были Юрий Батурин и Эмиль Паин. Сейчас это Вячеслав Глазычев, который занимается вопросами урбанистики в России. Наши американские исследователи добились важных постов в администрации США. По-этому я бы сказал, что продуктом нашей деятельности всегда были люди, а не политика.

Что касается второй части вашего вопроса, то я бы сказал, что существуют такие факторы российской жизни, как культура и искусство, которые Россия может использовать более эффективно, чтобы улучшать свой имидж. К сожалению, в США у россиян сложилась репутация людей, с которыми очень трудно иметь дело. И я слышу это постоянно. По-моему, это не очень хорошо для России. Последний пример – вступление России в ВТО , когда были потрачены годы на переговоры, но неожиданно все прервалось. Многие вообще считают, что, когда мы имеем дело с русскими, ни одни переговоры невозможно довести до конца. Когда доходит до точки согласия, россияне заявляют: а теперь мы хотим что-нибудь еще. И в какой-то момент у американцев опускаются руки, и они говорят: а стоит ли вообще игра свеч? Не мне, разумеется, учить россиян, как им себя вести. Но поскольку вы спросили, я посоветовал бы больше внимания уделять тому, как россияне воспринимаются со стороны. Может быть, это поможет. Это не означает, что у России не может быть своих интересов. Вопрос в том, как вы отстаиваете свои интересы. Поскольку россияне во времена администрации Буша мне часто жаловались на то, как сложно иметь дело с Бушем, могу сказать, что, вероятно, это вообще проблема больших стран.