Так называют общественную организацию Центр «Сельская церковь». За 20 лет работы она возвратила к жизни более 40 храмов. Не восстановила полностью – на это у организации средств нет. Но реанимировала, не дала рухнуть.

Создавая Центр «Сельская церковь», Светлана Александровна Мельникова четко представляла себе, как должна действовать подобная структура. По принципу Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, где она проработала долгие годы, – на добровольные пожертвования граждан. Но то ли у нас нелады с гражданами, то ли их одних тут недостаточно и нужно еще участие государства, а только механизм этот никак не работает. Мы так и живем среди руин, до которых никому нет дела. Проблема сельских церквей острейшая. 10–15 лет – и мы их лишимся. О гибнущих памятниках и о том, почему их нужно сохранять, «Русскому миру.ru» рассказывает Светлана МЕЛЬНИКОВА. Это даже не интервью. Это – монолог человека, всей душой болеющего за свое дело.

«То, что построено предками, надо уважать»

«Необходимость работы, которую мы сейчас ведем, я поняла давно. В 70-х годах мне пришлось много ездить по провинции. И я обнаружила, что в самой глубине России, посреди бездорожья, посреди полуразрушенных сел, по-прежнему живы огромных размеров храмы и монастыри. Причем эти церкви – невероятной красоты, прекрасной архитектуры – разбиты, заброшены. Некогда в Ивановской области было более 10 монастырей. Их уже нет, но остались шатровые храмы – маленькие, изящные, просто сказка. Сегодня в них запустение. Как-то, войдя в один из них, я увидела надпись на стене. Черным: «Конец России!» Народ ассоциирует разруху храмов с концом страны. И это естественно. Потому что страна не может жить полноценно среди руин самых красивых, самых древних сооружений. Не будем говорить о религии. Но любой, например кавказский, народ знает: то, что построено предками, надо уважать. У нас этот мотив отсутствует. В лучшем случае говорят: это храм, надо молиться. Да, но, кроме того, это построено поколениями. Эти люди были невероятно талантливы. Это были высочайшего класса зодчие, мастера, каменщики. Строения XVI, XVII, XVIII веков сохранились превосходно! XIX век уже рушится, а храмы XVIII – стоят! А несравненная живопись! В прошлом году в Тверской области, в Бежецком районе, мы обнаружили несколько храмов, расписанных одной и той же бригадой живописцев. Крестьян, бывших крепостных. Так это просто мировой уровень! И эти храмы брошены. Нет крыш. Все течет. Штукатурный слой вместе с живописью отваливается. В такой разрухе страна жить не должна. Можно строить коровники и свинарники, но если посреди села стоит разрушенный храм, о чем говорить? Недавно президент Абхазии поздравлял женщину из Южной Осетии, которая после войны восстанавливала там церковь. Он сказал: «Народ, который прежде жилья, прежде больниц, магазинов и школ восстанавливает храм, – непобедим». К сожалению, русский народ это ощущение необходимости сначала душу свою поднимать, а потом все остальное, утратил. Или поставлен в такие условия, что делать этого не может. Конечно, это огромная работа, и для ее выполнения нужны средства. Но ведь мы исповедуем вовсе не реставрацию, тем более парадную, как сейчас принято. Во-первых, это не нужно – некрасиво. Во-вторых, объем работ слишком велик, а сроки сжаты. Сейчас речь идет не о «лечении», а о «реанимации» храмов. По нашим прикидкам, сегодня до 70 процентов сельских бесхозных церквей погибает. Их надо просто покрыть крышами. Ведь даже там, где есть приходы, очень часто нет крыш. Просто кирпичные своды, которые текут. Пленкой закрывают ту часть церкви, где служат, в результате между кирпичным сводом и пленкой возникает эффект парника, и кирпич активно разрушается».

«Спасите нашу церкву!»

«Минувшей весной мы были в Липецкой области. Там есть церковь в бывшей усадьбе Муромцевых. Огромный храм, красивейшая архитектура – и нет крыши! Внутри сыро, плохо. Штукатурка обвалилась, живопись утрачена. И подошли бабушки. Одна, невысокая, в платочке, дергает меня за пальто: «Спасите нашу церкву! Я Родину защищала, всю войну солдатам стирала! У нас в жизни ничего, кроме этой церквы, нету, спасите!» И плачет. Что я ей скажу? На крышу надо полтора миллиона рублей. Для государства это небольшие деньги. Но мы – общественная организация. Мы не можем собрать такую сумму. А в Липецкой епархии находятся более важные нужды. Но в прошлом году, как говорят, Министерство культуры выделило 3 миллиарда рублей на восстановление церквей. Но средства поступают в Епархии, и их явно недостаточно. Вот и не доходит дело до Баженова и бывшей усадебной церкви, которую старая женщина, Родину защищавшая и всю войну солдатам стиравшая, оплакивает горько. Вот две большие печали. Гибнет то, что предки построили. И лишены последнего сельские люди, и без того обделенные всем на свете. А представьте то же село с приведенной в порядок церковью… Тепло, светло, лампады горят, народ идет – совершенно другая атмосфера вокруг создается. Не будет депрессивности. Сейчас в сельских районах самое страшное – это общая растерянность, настрой такой, что все погибает. Особенно это заметно в северных областях. В Тверской можно проехать 300–400 километров и не увидеть ни одного распаханного поля. Дай бог, попадется два-три, где хотя бы косят!

Сельские церкви, как ничто другое в русской культуре, связаны с землей, с народом. Карл Маркс писал: «Крестьянство – это кровь нации». И вот эти остатки крестьянства, остатки нашей крови, которая еще теплится в российской глубинке, надо сохранить. Важнейший вопрос в этом сохранении – восстановление церквей. Усадьбы мы уже не восстановим».

Кадры

«Российская империя была очень хорошо устроена. На всей территории были разбросаны усадьбы – мощные культурные центры, где был помещик с высшим образованием, врач, священник, учитель. Вся страна была покрыта такими центрами. Храмы-то они как строили? Выписывали архитекторов из Петербурга, из Москвы… И прекрасные рабочие! Сейчас нет таких рабочих, какие были тогда. Потому что нет навыка владения ремеслом, нет такой культуры производства. Речь не о труде одухотворенном, «благословенном» – это само собой. Но даже руки не те, умения нет. Тем более что сейчас требуют, чтобы рабочий, занятый на реставрации, имел разряд. Иначе не получишь лицензии. А кто сейчас дает разряд и, главное, кто на него учит? И надо искать рабочих старше 50, которые получили разряд в советское время. В Советском Союзе это было распространено по всей территории. В каждой области был крупный реставрационный центр. Сейчас, по-моему, они есть только в Москве и Петербурге. Реставрационная система по всей стране разрушена. Но если бы каждая область взялась за свои сельские территории и хотя бы противоаварийные работы провела, реставрационные службы стали бы появляться. Кровли! Починить кровли и вставить окна – и церковь будет стоять».

Интеллигенция

«Самое удивительное, что интеллигенция (а точнее, ее остатки, потому как – где она теперь?) по-прежнему интересуется памятниками архитектуры. Я обнаружила, что практически в каждом крупном городе есть группа людей, которая занимается сельскими церквями. Есть «Общество любителей древности» в Великом Новгороде, есть в Калужской области, есть в Костромской. Они изучают: ездят, глядят, пишут письма. Иногда берутся восстанавливать и собирают деньги. Я знаю, в Новгородской области восстановили церковь. Не взяла ее у них Патриархия. А священнику зарплату? Нету! Село бедное! В Костромской области есть священник, который меня поразил. Он по специальности строитель, служит в Костроме. Задачу себе поставил: спасти сельские церкви. Денег у него совершенно нет, так он у дороги ставит ящик – сбор пожертвований на погибающий храм. У него болит душа: он видит, какая ценность погибает. И самое главное, это невосстановимо. Если рушатся своды – все!»

Гражданское общество

«До перестройки я работала во Всероссийском обществе охраны памятников. Как оно действовало? Аккумулировало пожертвования и на эти деньги восстанавливало памятники архитектуры. Зарядье все, вокруг гостиницы «Россия» – эти церкви Общество охраны памятников восстанавливало на народные средства. Сейчас оно по-прежнему существует, но очень ослаблено. Потому что больше 20 копеек в год на охрану памятников школьники не дают. В СССР было массовое членство. Сейчас неплохо бы это восстановить. Почему не вернуть во все школы Общество охраны памятников? Школьники давали бы рубль в год, и так собирались бы средства. Это должно государство помочь. Сами люди организоваться не смогут. Сейчас молодежь брошена, школьники брошены. Рождение гражданского общества у нас принято связывать с перестройкой. Я думаю, в советское время оно у нас было более развито. Не-срав-нен-но. Когда Присцилла Рузвельт приехала в Союз и всех собрали в Музее Пушкина на ее лекцию «Как надо работать общественным организациям», было смешно. Потому что мы выросли в обществе, где были сплошные общественные организации. И мы всю жизнь, с третьего класса, в них работали».

Сколько у нас аварийных памятников культуры

«Всероссийский перечень памятников архитектуры есть. Но какие из них погибают, а какие под крышами – я думаю, такую статистику никто не ведет. Потому что данные ужасают. В каждой отдельной области подобная информация, может быть, и есть. Но не по всей РФ. Нужна ли она нам? Конечно! И мы могли бы этим заняться. Но для этого нужно нанять человека и платить ему зарплату. Нам нечем платить зарплату».

«Зачем делать крыши, если мало населения?»

«Я убеждена, противоаварийными работами должно заниматься государство через Министерство культуры. Это профессиональное дело реставраторов. Но сейчас манера объяснять, что это такая святыня, что только Патриархия может иметь к ней отношение. У Патриархии совершенно другие задачи! Патриархия должна служить. Крыши им должны обеспечивать другие люди и другие деньги. И Патриархия с сел собрать на крыши не сможет! Там нищее население (если оно есть), пожилое. Это невозможно – собрать с прихода. Потому что, как мы прикинули, от 2 до 5 миллионов рублей надо на каждую церковь, чтоб ее просто вывести из аварийного состояния, законсервировать. Средний бюджет реставрации – это огромные деньги. 40–50 миллионов – в зависимости от размеров, степени разрушения и прочего. Сейчас это не под силу обществу. Если церковь сухая, защищена кровлей, действующая… Но даже и не действующая: пускай она работает как часовня, пускай как музей – пришел, открыл, посмотрел… У кого-то из жителей обязательно должен быть ключ. Зашли, помолились и поехали дальше. А у нас начинается разговор: «Зачем делать крыши, если мало населения? Там три человека живут!» Сегодня три, а завтра будет три тысячи. Откуда вы знаете, что будет завтра? Кто знал, что разрушится Советский Союз? Но даже если не иметь в виду какие-то чрезвычайные ситуации, все равно культурное наследие мы обязаны сохранять».

Как сельские церкви пережили перестройку

«Начиная с 70-х я на всех углах говорила, что надо заниматься сельскими церквями, потому что это потрясающие сооружения. Это свидетельство огромной энергии русского народа, его силы духа. У Солженицына в «Крохотках» есть одна про сельские храмы. Он пишет, что русские люди отдали им свое лучшее, и никто с этим не спорит. Почему же к ним такое небрежение? Но все мои призывы – глас вопиющего в пустыне. Тогда в большей части этих церквей были, по крайней мере, колхозные и совхозные склады. Они хотя бы под крышами стояли! А когда началась перестройка, во-первых, закрылись хозяйства, а во-вторых, все было освобождено от складских помещений, и больше никто эти крыши не чинил. И теперь погибает больше храмов, чем разрушили во время революции. Сейчас кричат: «Большевики!» Простите! А вы?! Вы ходите в церковь каждое воскресенье, а что же при вас-то происходит?! Очень жалко землю. Очень жалко людей, живущих на земле. Очень жалко предков, жалко нашу прекрасную великую культуру, которую мы просто игнорируем и смотрим по телевизору Евровидение».

Царицыно

«Я выросла в Царицыно, играла в царицынском дворце, гуляла по парку с первого класса. Почему-то запомнилось: мне лет 10, я иду, девочка в пионерском галстуке, и думаю: «Не смогу спокойно умереть, если Царицыно не будет восстановлено». В те годы для царицынских жителей пойти в парк было событием. Я помню аптеку, у нее телефон-автомат, и девчонка звонит кому-то: «Приезжайте, пойдем в парк». Я не знаю, существует сейчас эта традиция или нет. И парк-то был какой – заросший, с барвинками, с медуницами. Цветы собирали, венки плели, гуляли, на лодках катались. А соловьи, липы старые! Это же романтический парк был, философский, как он был задуман…».

«Нет такого ЦК, в который сегодня можно обратиться»

«В Общество охраны памятников я попала в конце 70-х. Зарплата безумно маленькая, никто там работать не хотел – я и пошла. И сразу – Новый Иерусалим. Проектировали неправильно. Строили неправильно. 10 лет жизни ушло на то, чтобы шатер поставить так, как он сейчас стоит. А тогда проектировали так. Делали блоки из листовой стали, из этих блоков складывали ярусы. Срок службы 15 лет, как нам говорили специалисты, штукатурку присоединить нельзя. «Ладно, – говорят, – покрасим краской!» А лепнина? А иконопись? А акустика безумная? То есть крах Нового Иерусалима! И вот впервые – я думаю, это был первый и последний такой случай в СССР , – несмотря на то, что уже было набрано два с половиной яруса шатра и истрачены огромные деньги, мы добились, чтобы все было демонтировано и сделана деревянная конструкция. Этот вопрос можно было решить за полгода, но, поскольку смета была завышена в два раза, деньги потрачены и люди хотели что-то от этого поиметь, пришлось биться 10 лет. Привлекали всех: и к Лихачеву я ездила за подписями, и журналист Василий Песков нам помогал, и космонавты… Письмо в ЦК партии писали. А сейчас я не знаю такого ЦК, в который можно обратиться. И тогда было трудно, но все-таки… Илья Глазунов в этом тоже участвовал. Он говорил: «Такой-то у меня будет, приходи, если тебе надо, с твоими памятниками». Я хватала чертежи и бежала, у него – человек высокого полета, и с ним можно было разговаривать. Так было до начала 90-х. Я помню, уже в «Сельской церкви» мы делали полную консервацию одного храма конца XVIII века в селе Ильинском Кимрского района Тверской области. Огромное здание в ужасном состоянии. Когда мы начинали работать, нам говорили, что только сумасшедшие могут за это взяться. А мы взялись и 6 лет им занимались. Один губернатор 10 тысяч прислал, другой 10... Причем первым прислал член КПСС. А теперь попробуй, обратись! Теперь все решают деньги. Вот Арбат… Альфа-банк выстроил там свое безобразие напротив «Праги». Кто разрешил? «Прага» уничтожена, Арбат уничтожен, здание чудовищное. Почему главный архитектор города разрешил, когда это вне ансамбля, когда это охранная зона памятников?»

Скорая архитектурная помощь Подмосковья

«Наша команда работает с 1988-го. Ее ядро составляют человек восемь-девять, вокруг еще несколько десятков людей, в общей сложности, человек пятьдесят. Двое прорабов трудятся непосредственно на стройке. Одному 29, другому 48. Архитекторы – 55, 60 и старше. Почему они этим занимаются, я не знаю: у нас они получают в разы меньше, чем могли бы. Сейчас мы зарабатываем реставрацией. Зарабатываем, конечно, копейки, потому что все делаем по дешевке и потому что работа в глубинке сама по себе затратна. Когда до стройки 300 километров, это совсем другое, нежели объект на соседней улице или на соседней станции метро. В общей сложности мы работали где-то в пятидесяти церквях. Сами собрать на церковь мы не можем, и потому полностью нами восстановлены только три или четыре храма под частный заказ. Полную консервацию мы делали тоже в трех или четырех церквях. Остальные «чинили» по частям или проводили обследование. В некоторых храмах мы делаем очень важную, я считаю, работу – вырубаем деревья, которые растут на сводах и корнями разрушают его. Такой храм потом падает и превращается в горы кирпича. Два лета мы нанимали альпинистов и пилили деревья. Деньги на это нам давало некоммерческое партнерство «Попечитель». Немного, но на вырубку хватало. Насколько я знаю, других подобных организаций в России нет. Такие, как мы, – это, может быть, приходские женщины в селах, которые по копейкам собирают средства, чтобы нанять рабочих на уборку территории. Есть, конечно, реставрационные бюро, которые делают полную дорогую реставрацию. Их заказчики – Минкультуры, Патриархия. Это большие деньги, и мы в эту обойму не попадаем. Но мы к этому никогда не стремились. Потому что это особая среда и особые внутренние законы, по которым мы жить не хотим».

О благотворительности

«…А благотворительности сейчас совсем не стало. В начале перестройки, когда компании получали сверхприбыли, какие-то копейки можно было ожидать, а сейчас просто прибыли, поэтому ждать нечего. Мы устраиваем благотворительные вечера, но сборы от них смехотворны. Спонсоров у нас нет. Я просто хожу-прошу у кого придется. Сейчас я написала в «ЛУКОЙЛ». В Бежецком районе погибает церковь, а один из руководителей этой компании родом из Бежецка. Он много там помогает, но на мое обращение он пока не откликнулся. И настроение у нас подавленное. Мы не знаем, где взять денег. Церковь огромная, в ней уникальная живопись. Мы собрали какие-то небольшие деньги на ремонт ее части, но больше у нас нет. Время от времени мы устраиваем благотворительные вечера, посвященные тем или иным храмам, и я обращаюсь к гостям с просьбой собрать что-то вскладчину – по 10 тысяч, 5 тысяч рублей. Но, как правило, откликаются редко. Ред-ко».

История одного спасения
 

«От знакомых реставраторов мы узнали, что под Сергиевым Посадом, в селе Гагино, есть церковь, в которой венчался Шаляпин, и что она погибает. Мы поехали и увидели, что это остатки церкви. Храм крестообразный, уцелела только серединка. История обычная: разрушена при Хрущеве. 90 процентов церквей, которыми мы занимаемся, закрыты, разрушены, разобраны на кирпичи при Хрущеве. После революции в храме уже не служили. Там была столярная мастерская. Но он был под крышей. А при Хрущеве мастерскую закрыли и разломали то, что смогли разломать. От момента «первой встречи» с церковью и до начала работ обычно проходит года два. Спустя два года поисков, хлопот, знакомств, мы попали на прием к директору Большого театра Анатолию Иксанову. Он сказал: «Да, Шаляпин наше все» – и отдал сборы от одного дневного спектакля на эту церковь. Так мы в 2004 году смогли сделать противоаварийные работы. Позже, в феврале, мы провели шаляпинский вечер в гостевом доме посольства Индии. Но денег собрали очень немного, и то, что мы сейчас делаем, это практически благотворительный проект. Однако не это в нем главное. К моменту, когда мы приехали в Гагино, мы работали уже 15-й год. И впервые за 15 лет мы увидели почитаемые руины храма. Там были посажены цветы, посажены деревца, выкашивалась трава, цветы поливались, и посредине, под сводом, стоял крест. Крыши нет, но табличка с фотографиями и памятная надпись, что здесь летом 1898 года состоялось венчание Ф. Шаляпина и И. Торнаги. Вот такое отношение к храму и памятникам архитектуры надо прививать народу повсеместно. Каждая церковь, брошенная и пустая, должна быть убрана и подметена, трава кругом скошена и повешена табличка: «Памятник архитектуры, такая-то церковь». Минувшей весной мы попытались осуществить эту идею при помощи студентов. Собрать добровольцев, поехать на место и просто привести храм в порядок. Но сейчас на такие акции у нас не хватает сил. Мы отчаянно ищем работу, чтобы сохранить нашу организацию. Я позвонила в пару вузов, в том числе в профильные – МАРХИ, Строгановское. Мне обещали перезвонить – не перезвонили. Обратилась в молодежную организацию, которая позиционирует себя как православная. «Вы знаете, – мне ответили, – на следующей неделе мы празднуем мой день рождения и сейчас этим заняты. Звоните позже».

Согласно официальным данным Московского патриархата, на декабрь 2008 года Русская православная церковь насчитывала:

• 157 епархий,

• 804 монастыря (234 мужских и 244 женских в России, 142 мужских и 153 женских в странах СНГ, 3 мужских и 3 женских – в странах дальнего зарубежья),

• 203 подворья,

• 65 скитов,

• 11 051 воскресную школу.

Общее количество приходов – 29 263.

В указанных цифрах не учитываются 16 мужских и 9 женских обителей Русской православной церкви за границей.

Для сравнения: в 1998 году, в год празднования 1000-летия Крещения Руси, РПЦ насчитывала 67 епархий, 21 монастырь и 6893 прихода.

Источник: сайт «Храмы России»