В числе сорока «бессмертных» членов Французской академии еще недавно было три человека с русскими корнями. Сейчас из них осталась только Элен Каррер д’Анкос, потомок графов Паниных. Историк, автор книг по истории России, она несколько лет назад была избрана членом и Российской академии наук, а в мае нынешнего года в Москве получила высшую награду РАН – Золотую медаль им. Ломоносова. Эта почетная российская награда впервые вручена женщине-историку. В июле у Элен Каррер д’Анкос юбилей – ей исполняется 80 лет.

– В последнее время крепнет тенденция к переписыванию истории. Изменился ли ваш взгляд на отдельные исторические периоды развития России?

– Я думаю, в русской истории существуют определенные константы, и они для понимания России важны гораздо больше, чем некая череда фактов, трактовка которых может меняться. Во-первых, необходимо отметить, что поступательность развития России постоянно прерывалась. В истории страны явно выделяются периоды катастроф и периоды прогрессивного развития. А второй принципиальный момент заключается в той экстраординарной специфичности России, которая очень сильно повлияла на русский менталитет. Я имею в виду огромные российские пространства. Конечно, этот факт постоянно упоминается при изучении особенностей российской истории, но я хотела бы обратить внимание еще и на то, что русское коллективное сознание привыкло воспринимать свою страну как огромное пространство, и это мне представляется чрезвычайно существенным. Если же говорить о трансформациях моего отношения к каким-то моментам российской истории, то раньше я была более критично настроена по отношению к советскому режиму. Это не означает, что сейчас я его одобряю или сожалею о нем, вовсе нет, но настроена уже не столь критически. Кроме того, сегодня я с большим пониманием отношусь к тем особенностям, которые отличали XIX век в России. Я всегда считала, что царствования Александра I и Александра II были двумя великими, прогрессивными правлениями, которые позволили России серьезно продвинуться вперед. С точки зрения экономического развития царствование Александра III мне также представляется очень позитивным. Таким образом, я особо не изменила свои взгляды. И мне кажется, самое главное, на что необходимо всем обращать внимание и в российской истории, и в российском менталитете, это особенности, которые, несмотря на катастрофы, позволяли России вновь возрождаться и двигаться вперед, к новым периодам прогресса.

– Вы упомянули Александра III, которого уважали и французы, неслучайно самый красивый мост в Париже назван его именем. Александр III когда-то правильно говорил, что Россия должна руководствоваться своими собственными интересами. Не кажется ли вам, что Россия зачастую стремится изменить весь мир, тогда как думать нужно в первую очередь об обустройстве своей собственной страны?

– С одной стороны, это верно, но одновременно не очень справедливо. Российская элита все время, особенно в XIX веке, размышляла о том, каковы недостатки России, и о том, каких качеств ей недостает. И, похоже, одним из недостающих качеств россиян является как раз критичный настрой по отношению к самим себе. Россияне не очень себя любят. Хотя встречаются и противоположные примеры. Так, Достоевский полагал, что Россия обладает особой, «очистительной» способностью, а россияне являются народом-мессией. Однако в массе своей россияне не очень-то уверены в себе. Это утверждение мне кажется достаточно справедливым. И также мне кажется верным то, что россияне не всегда отдают себе отчет в том, что же является их реальными национальными интересами. Вспомним, Александра II, который был одним из самых великих реформаторов в истории России: чего стоит отмена крепостного права! Этот царь произвел своими реформами настоящую социальную революцию. И он все время спрашивал себя: что именно является подходящим для России? Что пойдет ей на благо? Сегодня российские руководители задаются теми же вопросами.

Я думаю, это очень хорошо, но нужно делать акцент на тех моментах в российской истории и менталитете, которые всегда позволяли России продолжать двигаться вперед, и отдавать себе отчет в тех положительных качествах россиян, которые могут помочь им построить достойное будущее. Главный вопрос: что нужно сделать, чтобы прекратить раз за разом начинать все сначала, перечеркивая сделанное ранее?

В данном случае показателен пример XIX века. Практически весь этот век был для России временем прогресса. Даже правление Николая I, несмотря на Крымскую войну, вписывается в канву поступательного развития. Александр II проводил реформы, Александр III развивал промышленность. И начало ХХ века характеризовалось поступательным движением. Так, Николай II, вопреки своим внутренним убеждениям, вынужден был принять созыв Думы и допустить эволюцию политической жизни страны. Но поступательное движение России в сторону большей прогрессивности было прервано революцией и тем разрывом с прошлым, который за ней последовал.

– Мы-то с вами согласны с Александром III в том, что Россия всегда должна помнить о своих интересах, но печально, что он не смог своего сына, Николая II, воспитать на этих же принципах. Ведь именно Николай II в Париже подписал катастрофический для России военный договор Entente (Антанта), который вовлек нас в Первую мировую войну.

– Николая II очень интересно сравнить с Александром II. Посмотрите, отец Александра II, Николай I, был, скажем так, не без недостатков, однако сумел воспитать из своего сына настоящего правителя. Александр II получил самое лучшее образование, какое только можно было себе тогда представить. В противоположность ему Николай II был образован средне. Я серьезно изучала его биографию и могу сказать, что он был очаровательным молодым человеком, его любил и собственный отец, и окружающие. Но все наблюдатели отмечали, что образование Николая II отличалось явным консерватизмом. Оно не позволяло ему серьезно размышлять об эволюции России. Александра II его отец отправлял путешествовать по стране, прививая ему стремление непосредственно знакомиться с жизнью России. Тогда как будущий Николай II путешествовал в основном за границей.

Можно предположить, что у Николая II отсутствовали некоторые необходимые правителю качества. Кроме того, его жена Александра, обладая многими достоинствами, к сожалению, имела проблемы со здоровьем, передав единственному наследнику царского престола гемофилию. И, кроме того, она отличалась истеричным характером. Александра Федоровна так никогда до конца и не поняла православие, ударившись в экзальтированность. В свое время Александр III был совсем не в восторге от этого брака своего сына.

Возвращаясь к сравнению Александра II и Николая II, можно отметить, что в юношестве и тот, и другой были достаточно слабохарактерными. Но у Александра II эта особенность была преодолена воспитанием. По крайней мере, он научился реагировать на проблемы, а не наблюдал за ними безучастно, как это зачастую было свойственно Николаю II. К чему последний по-настоящему был привязан, так это к своей семье. Получается, его отец, Александр III, который был так же умен, как и Николай I, воспитавший Александра II, тем не менее не отдавал себе отчета в том, насколько велика для будущего правителя роль специального образования и воспитания.

– Как вы полагаете, можно ли провести какие-то параллели в истории России и Франции?

– Мне кажется, никакая другая страна не прошла таких тяжелых испытаний, как Россия. Я думаю, историческое развитие Франции было более легким, чем историческое развитие России. Прежде всего потому, что история Франции развивалась относительно связным образом. Французская государственность сформировалась достаточно рано, причем вся история Франции фактически была «организована» именно вокруг процесса формирования государства и вокруг гуманизации французского общества. История же России многократно прерывалась, и страна раз за разом вынуждена была начинать свое движение сначала. Когда-то историческая последовательность была прервана тем, что центр государства из Киева переместился на север, затем два с лишним столетия Россия находилась под игом монголо-татар. И так далее, вплоть до Октябрьской революции. Иногда россияне даже не знали, являются ли они европейцами или нет. Русский национальный характер явно отличается этим постоянным рефлексированием относительно своего места в мире. Самые крупные российские историки постоянно задавались вопросом: европейская страна Россия или нет? Всегда была некая неуверенность. В XVII веке, когда российская история в определенном смысле опять «началась сначала», Россия должна была догонять европейские страны. Франция никогда никого не догоняла, поскольку всегда была страной, которая, как считалось, находится в авангарде. Может быть, далеко не всегда она этому соответствовала, но, по крайней мере, сами французы всегда считали ее таковой. Россия же и россияне постоянно должны были что-то доказывать и себе, и окружающим. Петр I, который европеизировал Россию, не избежал разрыва с тогдашним обществом. Большинство своих реформ он утверждал с помощью силы, а вовсе не само российское общество приходило к осознанию необходимости этих преобразований. Петр считается великим реформатором, но многие из известных российских историков сравнивали происходившее тогда с катастрофой.

Французы, например, тоже говорили, что реформатор Людовик XIV слишком много воевал, но все сходятся на том, что правление этого короля являлось периодом естественного развития Франции и, более того, французского величия. То есть французские правления не прерывали поступательного развития страны. В российской же истории нет такой последовательности. К лучшему или к худшему, но страна многократно сворачивала с того пути, по которому двигалась, и начинала все сначала. И мне кажется, XXI век дает России шанс определиться со своим местом в мире. Сейчас она уже не представляет собой империю, не окружена сателлитами, а действует только от своего собственного имени. Найти свою новую идентичность очень непросто, и я с большим восхищением отношусь к российскому народу, который смог пережить все выпавшие на его долю испытания.

– Вы уже упоминали огромные российские пространства, которые определили наш менталитет. И все-таки – это благо или проклятие?

– Этот же вопрос неоднократно задавали себе и российские императоры. Когда Александр II на специальном заседании одобрил идею продажи Аляски, возможно, он как раз отдавал себе отчет, что российским владениям совершенно незачем распространяться так далеко. Хотя многие россияне до сих пор его в этом упрекают, считая, что никогда нельзя расставаться даже с пядью русской земли.

Сейчас мы рассматриваем российские земли как нечто фиксированное, неизменяемое. Это пространство консолидировано самой историей. Вся русская литература и все русские историки, явно или неявно, основываются на огромности России, на связи с российской землей. В русском обществе такого рода воззрения всегда были выражены гораздо больше, чем во всех других европейских странах. И, наверное, можно сказать следующее: такие огромные пространства в определенной мере проклятие, но проклятие, которое дает потрясающую возможность всегда быть серьезной силой в мире. В современном мультиполярном мире Россия всегда может найти свой собственный «полюс»: и с европейской стороны, и с азиатской, и с мусульманской. И мне кажется, Россия сейчас как раз учится использовать свои сильные стороны и свои особые возможности.

– Недавно у нас завершился проект «Имя России». Если бы вы участвовали в нем, то кого бы назвали?

– Я наверняка выбрала бы Александра II, поскольку считаю, что его правление было одним из наиболее прогрессивных в российской истории. По поводу этого опроса разгорелись немалые дебаты, но в целом проект мне кажется довольно забавным. Я бы хотела также назвать и Столыпина, который, без всякого сомнения, является одним из наиболее блестящих персонажей в российской истории. Хотя некоторые мне говорят, что я ошибаюсь, и более великим реформатором был не он, а Витте. Но если искать истоки российской современности, то нужно выбрать Александра II. И я удивляюсь, почему он не популярен у россиян. Вообще же, Россия не испытывает недостатка в знаменитых персонажах. Взять хотя бы великую русскую литературу. Но мне кажется, россияне не всегда отдают себе отчет в огромности их собственного культурного наследия. И это обидно.

– Когда в XVII веке Ришелье основал Французскую академию, то вряд ли мог предположить, что когда-нибудь в ней окажутся женщины. Трудно ли вам было избраться? Эмиль Золя десять лет пытался это сделать, но так никогда и не стал «бессмертным».

– К сожалению, не только Эмиль Золя, но и Бальзак, и Бодлер не были избраны. Мой путь сюда был гораздо более легким, поскольку меня избрали с первого же раза, большим количеством голосов. Почему – я не знаю.

– Может, потому, что вы – очаровательная женщина?

– Не думаю, поскольку, когда я избиралась, женщины еще не занимали такого места в общественной жизни. Я бы сказала, что выбирать везде женщин еще не вошло в моду. Наверное, просто академики заинтересовались моими книгами. Причем это была не моя идея – подать свою кандидатуру во Французскую академию. Мне предложили это сделать, и все прошло на удивление легко. Во Французской академии сорок кресел, и каждое имеет свою «генеалогию». Например, мое нынешнее кресло когда-то занимал Виктор Гюго. Для меня это чрезвычайно почетно, поскольку считаю Виктора Гюго исключительно важным для Франции человеком.

– В ваших нарядах непременно присутствует какой-нибудь яркий, жизнерадостный цвет. И это притом, что большинство француженок давно уже носят черный цвет и какие-то тусклые оттенки. Может, в этом сказываются ваши русские корни?

– У меня оптимистичный характер, наверное, именно поэтому я выбираю жизнерадостные цвета. Меня всегда пугали американские и французские феминистки, которые считали, что женщина должна маскировать свою женственность и представлять собой существо среднего рода, чтобы олицетворять женский триумф на рабочих местах. К счастью, сейчас это заканчивается. Лично мне кажется, что быть женщиной – это шанс. Шанс быть приятной для остальных и для себя самой. Я люблю яркие цвета и элегантную одежду. Мне очень не нравится, как сейчас выглядят женщины на парижских улицах. У большинства на ногах кроссовки, а в одежде они вообще перестают прикладывать какие-либо усилия. Когда я гуляю по Москве и вижу много очень красиво одетых женщин, то думаю про себя: «Боже мой, все это выглядит так, как на парижских улицах тридцать лет назад!» Сейчас большинство российских женщин очень ухоженны и прекрасно одеваются, а француженки, наоборот, в большинстве своем перестали стараться выглядеть элегантно. Когда я была избрана в академию, до меня там была еще одна женщина. И могу сказать, что серьезные академики всегда замечали наши наряды. Им было явно приятно, когда рядом находились хорошо одетые женщины. Я для себя поняла, что выглядеть элегантно – это своего рода вариант женской вежливости по отношению к окружающим.

– Как вы сами ощущаете, чего в вас больше: русскости от ваших предков или чисто французских качеств?

– Я родилась во Франции и могу сказать, что ментальность у меня французская, несмотря на то, что я свободно читаю на русском, английском и немецком. И я очень привязана к Франции. Президент Ельцин когда-то предлагал дать мне и российское гражданство, однако я сказала, что люблю Россию, но хочу иметь только одну национальность. Мой отец был грузином, поэтому мне предлагали и грузинское гражданство, но по-грузински я даже не говорю. Хотя в нашей семье есть и шведские корни, и итальянские, и немецкие, но по происхождению я себя воспринимаю русской. А интеллектуально отношу к русско-французской культуре.

– У каждого члена Французской академии должна быть своя собственная шпага. Это – часть ритуала. У вас в кабинете – целых пять шпаг. Какая из них является той самой, «академической»?

– Та шпага, которую я надеваю в особо торжественных случаях, находится у меня дома. Когда-то я была первой женщиной-академиком, которая стала обладательницей шпаги. Две женщины, которые до меня избирались академиками, никогда даже не ставили такого вопроса, настолько это казалось нереальным как им, так и мужчинам-академикам. И знаете, кто настоял, чтобы у меня тоже была шпага? Морис Дрюон. Он недавно ушел из жизни, и для меня это – личная потеря, поскольку мы с ним очень дружили. Когда он предложил, чтобы я также обладала шпагой, то вначале это вызвало много шума. С того же момента, как все было решено, остальные женщины-академики тоже имеют свои шпаги.

Мою шпагу сделал один из самых известных современных ювелиров, грузин по происхождению – Гуджи. Когда-то он украшал алтарь Шартрского собора. Для изготовления «академической» шпаги Гуджи нашел настоящий клинок XVII века, а на рукоятке изобразил Андреевский крест и святого Георгия – символы России; галльского петуха – символ Франции; музу Клио – напоминание о том, что я историк, и золотое руно, олицетворяющее Грузию. Получается, на рукоятке моей «академической» шпаги отражены и мои корни, и моя профессия.