черт его знает, что ето...

Валентность слов равна нулю

Твой взгляд оставил в облаках
Послание, что прочту я здесь.
Попутный ветер на руках,
Несет их капельные взвеси.

Мой голос он из под воды,
Бурлящим гулким звукам вторит,
Его несносные плоды,
Как результат душевной хвори

Валентность слов равна нулю,
В отличие от силы связи.
Твой электрон я закреплю
На атоме своих фантазий.

Чем выше свет, тем тень короче,
Чем ниже, тем она длиннее.
Так и со мной, чем ближе к ночи,
Тем больше думаю о ней.

Трет грецкий мозг внутри ореха,
Порой так сильно и на столько,
Насколько мы того достойны,
Предмет любви меняет всех.

Ангело-пластика

Слишком далеко зашел, и обратной дороги
давно уже нет следа,
и зарубки оставить забыл...
и забыл что ни делал их никогда...

Почему не пускает, он, нас туда,
в том виде, в котором мы здесь?
Так же вода, поднимается вверх всегда,
в пар превращенной взвесью.

Всякий конец, нам несет боязнь,
скорости страшного суда,
и мы, как в детстве, со страхом борясь,
не уходим с тонкого льда.

Наслаждаемся мигом опасности, мы,
подвергаясь преддверию казни.
Ассигнацию жизни, взяли взаймы,
мусолим, на достоверность. Дразним

пальцем, маним красавицу акацию.
А я ее, чувствовал, прямо вчера,
стояла здесь, в воздушной комбинации
и выбор свой делала, до самого утра.

И выбрала опытом, детской считалочки,
чет нечет свой - ромашковый гид.
Тронула палочкой и он на каталочке,
спокойный и преданный ей, лежит.

Меня же, оставила до времени, до связи:
в стручковой завязи, с надорванной мышцей,
с оборванной привязью, но в коновязи.
Чтоб перед побегом, подумалось трижды.

Ангело-пластику, сердце просит навзрыд.
Память с ластиком, на готове застыла,
знать бы заранее, чем нам выйдут обиды?
Мы бы себе, никогда, ничего не простили бы.

По вьющимся угрями, жилам улиц...

По вьющимся угрями, жилам улиц,
Мы выльемся на площадь камбалу,
Там на венозном мраморе, сожмурюсь,
На солнце, устрицы глаза твои целую.

На филигранных силуэтах светлых зданий,
Запляшут отраженные тобою,
Блестящие иероглифы названий,
Моих признаний, скрытых под водой.

Я заведу тебя в миры моих скитаний,
И там, на зыбкой топографии души,
И при наличии отсутствия сознания,
Мы обязательно найдем, как согрешить.

Поверь, что нам мгновения не хватит,
Когда зашкалит измеритель вожделений,
Из низа живота волна накатит,
Ты захлебнешься стоном наслаждений.

Когда разгоряченная мурена,
Вернется в логово коралловых ущелий,
Во влагу восхитительного плена,
Закрытого от всех в бутон Камелии.

Венеция

Вспорхнули усталые веки мостов,
Из них выплывают как слезы гондолы.
И я разрыдаться по детски готов.
Я так полюбил этот призрачный город.

Мой глаз - предупредитель слов.
Тех что, рука потом выводит,
И я, лишь дирежер мелодии,
Все ноты передать готов.
Вот гондольер пронзает небо,
На тонкой пелене канала,
Я видел. Странно и нелепо,
На пазлы небо распадалось.
Мосты как мраморные скобы
Над швами вспоротой руки,
Хирургом вставленные, чтобы
Сомкнуть ранения реки.
Плывут как бутерброды лодки,
С начинкой из живых людей.
Мостов разинутые глотки,
Тому "довольны до ушей".
По берегам тех водных судеб,
В ночи, резные сундуки,
Наполненные златом, судя
По цвету окон, в отражении реки.

Город остуженных слез...

Окунаюсь в тебя, что из Гатчины тянешься нервом,
как в энергию, в реку познания первых уроков своих.
Вожделенным волненьем, несешь в сумасшествия дерби,
постигаю как вновь, обнаженное чувство любви.

О великий слепец, и охотник небес Орион,
ты единственный черного неба полковник,
три звезды тебе в пояс, коль нету на небе погон,
у медведицы есть же, зачем то, половник.

Престарелый подросток, тобою серьезно простужен,
И расписан зеленкою звезд организм.
В горле ком, точно кашель, который натужно,
Рвет гортань, из которой ревет фанатизм.

Я живу в макияже твоих полутеней,
словно чувственной молнией, вспорот артроз.
И твой девственный голос, внимаю во время прозрений,
погружаясь в твой северный город, остуженных слез.

В эпидемии тайной инфекции - бич поколений,
в совокупности призрачных дум, сокрушенных всерьез.
Я блистательно верю в безумства твоих откровений.
В них пространство и время с моим ожиданьем слилось

Пронзительный, личностный звук...

Вечер. Город вздыхает жабрами окон,
ну вот и пережит, еще один день.
Подъездами ртов, хватает прохожих дом - окунь.
Свет стекает с неба на фонарное темя.

Где и кто движет, реостатом этим,
изменяя пространство вокруг.
В золоте бликов реки заприметил,
пронзительный, личностный звук.

В иноязычное сознание вход заказан,
в чужой менталитет оборван след.
Свободу мысли принимает разум,
когда кроме себя виновных нет.

Ты...

Ты моя икона,
Я тебе молюсь.
Образ твой знакомый,
Мне наводит грусть.

Сколько бы не плакать,
Не найти слова.
Трогательно плавно
Ноет тетива.

Трепетные вишни,
Словно образа.
Закрывать излишне
Влажные глаза.

Мраморные гроты,
Герцегство теней,
Слезы словно соты,
Только солоней.

Напиши законы,
Я им подчинюсь.
Ты моя икона,
Я тебе молюсь.

Мне до слёз всё это, понутру

Замер двор - ванильное пирожное,
Снега шапку нахлобучил набекрень,
Пудрой сахарной, не жадно запорошенный,
Куст сирени как рождественский олень.

На скамейке-санках, Пес дворовый,
По хозяйски смотрит на кота,
С важно-гордою осанкой Дед Мороза.
И Кота, совсем не старит полнота.

Подоконники торгуют сладкой ватой,
Леденцами обростают фонари,
В пригоршни сугроба, распластатый,
С хрустом завалится б до зари.

Вспомнить вкус, знакомый из далека,
Шарика ледышки со штанов.
В небе сизари кружат, высоко,
Жаль, всё развернуть, нам не дано.

Голубятню снег накрыл попоной,
Я в корзинку детство соберу,
Мамин голос вдруг позвал с балкона...
Всё остановилось в горле комом,
Мне до слёз всё это, понутру.

Какое небо

Какое небо?! Господи... Помилуй...
За что, такая красота на нас?
Зачем ты нашей праведности хилой,
Показываешь сказочный Парнас?

Зачем ты искушаешь нас свободой?
Невиданной, неслыханной до толь,
Потерянной, забытою от роду,
Изчезновшую с утренней росой.

За чем, ты даришь звезды нам без меры?
К которым нам приблизиться не сметь,
Зачем такие яркие примеры?
Поющего для неспособных петь.

Скажи, что ты задумал,
если можно..
Не наводи на грех,
И сделай знак.
Поведай неземную непреложность,
Иль усыпи на век…
Господь, ты знаешь как.

Элегия дворам-колодцам (эссе)

I
Затертая, пошарпанная изнанка трущобных
и ущербных Питерских двориков,
на самом деле, для меня лично,
является основным и самым, что ни на есть,
наружным слоем его внутренней,
величественной помпезности
и пафосного, классического романтизма,
который открывается всякому, вновь
прибывшему путешественнику или туристу,
внешним обликом города.
II
Глубинность мыслей и мудрость дворов-колодцев,
пронизывает холодными струями грусти
и насыщенности временем, обволакивая
тебя ознобом вечности и таинственные тени,
призраками собираются вокруг, посмотреть на
забредшего странника... и это уже они,
тебя изучают и постигают для себя ход твоих мыслей...
Вглядываются в тебя пустыми арками глазниц
из которых веет прелестным
трагизмом реальности пространства...
III
А запахи? Где они только фабрикуются?
Эти ни с чем не сравнимые, и такие богатые
на оттенки, густые как туман и осязаемые,
будто буквально, не потревоженные
внешним ветром проспектов и линий, здесь
они владеют пространством и временем,
с легкостью используют атмосферу двора,
как личный бассейн, в котором плещутся,
вторгаясь беспрепятственно во все, что
встает на пути их плавного движения.
IV
Глубокие и мокрые на вкус они одновременно
изумляют твой мозг затхлым привкусом мха,
от вспученной и облетевшей штукатурки домов и влажных
парадных. Сыростью, давнишней пылью вперемешку
с форточными, кухонными ароматами,
непременно возвращая тебя в перемешанное
прошлое твоего и своего времени и ощущений,
наполняя воздух и твой мозг,
неотъемлемыми элементами детских оттенков...
V
Подспудное чувство, не вполне объяснимого,
но знакомого давно легкого проникновенного счастья,
начинает физически, управлять мышцами твоей шеи, поднимая
голову к вершинам этих сооружений, устремляя и
растрачивая всю энергию зрения на поглощение
воспоминаний, чего то пронзительно близкого и дорогого тебе

Лицо

Весь мир осознается мною благоприятнее, светлей и радостнее,
лишь оттого, что где то в нем, есть образ твой,
которому завидуют планеты, за безвоздмезное вледение тобою,
непревзойденными, удивительными рифмами твоих глаз,
в ослепительной точности и глубине их содержания.
За проникновенную артикуляцию пронзительных губ,
хранящих таинственную фонетику твоего голоса.
За восхитительно трогательную ритмику бровей.
За волнистую мелодику акустического хрусталя льющихся волос.
И в целом, весь твой лицевой эквивалент рифмованного двустишия,
при дивной каденции и патрицианской красоте и величии,
способен потрясать физически.

Все остальное - святотатство

Любовь не делит человека
а принимает целиком -
так поглощает русло реку,
так глаз скрывается под веком,
пустыня полнится песком...

Все остальное - святотатство,
по отношению к любви:
и царство для двоих не царство,
и ядом явится лекарство,
и вечным станется мытарство,
не стоит целое делить.

К примеру - разделите небо,
пространство вскройте пополам,
и убедитесь как нелепо:
из моря воду черпать неводом,
добыть огонь из льда и снега,
и запретить звонить колоколам.

Висят мозгами облака

Птичье перышко, подхваченное воздухом.
Чья освобожденная душа?
Поднялась в закате желто-розовом,
отрешившись от земного багажа.
Провожаю мысленно до времени,
в точку улетающую жизнь.
Замыкаю свет, глазами клеммами,
в витражей безмолвных типажи.
Вот опять я думаю об этом,
и висят мозгами облака,
в удивительной, похожести портретной,
бартолиновых желез и коньяка.
Произвольный обнимает ветер,
дланями воздушных виражей,
и объемность, измерений третьих
тает за столбами фонарей.

Глаза, души моей стигматы...

И сквозь закрытые глаза,
я вижу сердцем свое счастье.
Двумя словами не сказать,
что принесут мне эти снасти:
большой улов крылатых рыб,
иль мыслей сказочные стаи;
иль твой неистовый порыв,
всё принимаю, поглощая.
Глаза, души моей стигматы,
сочатся чувствами к тебе.
И мыслей вату в час заката,
охватит пламя. В темноте,
под гул огня, услышишь шорох,
то крылья смелых мотыльков,
толпятся создавая всполох,
из стайки белых облаков.
Они разносчики желаний,
и боль взрывается в груди,
воспламененных ожиданий,
воспоминаний впереди,
страшится разум, этих залпов.
Но сердце алчет их как кровь,
и стены кислородных замков,
прочней китайской, и не прекословь.
Я знаю больше, помню лучше,
люблю сильнее, так как старше,
а ты мой лучик, светлый лучик,
ты разбуди меня пораньше.

Спустя миллионы поколений

Спустя миллионы поколений,
ведя раскопки, наших мест,
найдут нас, в позах заключения
объятий наших, в перекрест
овалов лиц, в соитии губами,
руками трогательных па,
обвиты стройными ногами,
телами мы с тобой совпали.
И лишь, останется загадкой,
под пеплом вековым в земле,
ведь обнаружаться останки,
твои на Гатчине, мои в Москве.

Ощущение цветка

В раскрытой формуле постели,
цветок божественного дара,
в душистом пламени пожара,
в волнении, спазмирущих артерий.
На лепестках, росинки ожерелий,
в соцветии воздушной феи,
в губах наполненных любовного нектара,
непревзойденной однодольной орхидеи.
Вдохну ароматический муар,
плененный биополем наслаждений.

Я в твою спальню как на коронацию...

Я беспощадный, восхищенный чувствоголик,
И даже хорошо, что ты порой,
Не ведаешь того, как я в агонии,
Волшебных снов своих, безумствую с тобой.
И помни, даже если, я не рядом -
В тебе есть сокровенные места,
Где я всегда - руками, телом, взглядом,
Тебя всепроникающе достану,
Измучаю и доведу губами...
И тихой ночью, словно «медвежатник»,
Взломаю сейфы беззащитных твоих снов,
Под конспирацией молочного тумана,
Я украду тебя до первых петухов.
Достигнем медитацией нирваны,
Вплетаясь в дивный локон кундалини,
Мы над самими же собою воспарим,
Все сокровенные желанья утолим.
И вот когда в физической прострации,
Мы птицами, вернемся с высоты,
Я в твою спальню, как на коронацию,
Тебя внесу, под вспышки утренней звезды.

Жидкое стекло...

Дурманящие мозг пропорции ноги,
Сверкнули теплым хрусталем колготок,
Которые как жидкое стекло,
Заполнили коленный твой изгиб
И растеклись до дивных щиколоток,
В чарующей каденции пьянящих ноток.

Здесь ветер гений, скульптор древний

Здесь ветер гений, скульптор древний
Творит, играясь облаками,
И гонит хлопьями сирени,
По небу пышные меха,
И я в смиренном исступленье,
Самозабвенно замираю,
У «Моста Скромности» встречаю,
Венецианские века.
Молочным воздухом распорот,
Сливаюсь с гондольерским хором,
Здесь по туманным коридорам,
Течет иллюзия греха.
Гуляет время трансплантатор,
Меняет маски имитатор,
И смерть великий император,
Здесь ампутирует сердца.
Любовь, по городу историй,
В объятья вечности уходит,
И «Лев Крылатый» строго смотрит,
Свидетель пира голубей.
Здесь сочетаются искусно,
Все направления искусства,
Скульптуры зданий и картины
- их отражения в воде…

Губами - мандариновыми дольками...

Перед крестом оконного пролета,
Как крылья ангела распахнутые ставни,
Они к стеклу приникли, словно, что то
Необычайное, боялись пропустить,
А в комнате всего лишь, я работал –
Я перекладывал воспоминаний камни,
По строчкам, разлинованным блокнота,
С больным воображеньем идиота,
Готовый от досады завопить.
Над горным пиком клетчатого пледа,
Твое лицо, и слезы-родники спускаются
Ручьями по ущельям прочтенных строк моих,
восторженного бреда,
Ты плачешь. Вопреки, спокойной,
теплой и уютной тишине,
Которую, твой облик поглощает,
на этом кресле втиснутом в углу.
И я губами эти слезы обнимаю,
И сердцем обреченно пропускаю,
Запущенную острую стрелу.
Видение реальное, на столько,
Что я присяду и прильну к твоим ногам
И там губами, мандариновыми дольками,
О чем мечтаю сам – тебе одной отдам.

Балтийские сомнения

Улучшаю вторыми, свои глаза.
Помню как поезд, паркуясь,
Одевал на себя Московский вокзал,
В Петербургское небо любуясь.
Мне до Гатчины, хоть бы и в складчину,
Но в попутчики только чувства.
И листаю себя как задачник,
Где ответы в конце, там пусто.
Не уютная ширь площадей и мостов,
Императрицею ляжет на пляже,
И в близи не увидишь каков он остов
Ожиревшего персонажа.
Сочетание прямых и кривых углов,
Переходит в проспекты и линии,
И мореной сползает вердикт ледников,
Утопая в "балтийском" заливе.
Где вода как всегда, холодна и бледна,
Но соперницей ей только время,
Ни оно ни она, не имеете дна,
Ни конца вам ни края, ни мнения,
И ничто не изменится - верю я,
Пока все подвергаю сомнению.

Улыбаешься во сне и морщишь носик...

У меня все получилось, все сошлось...
как нельзя удачно, даже лучше,
хорошо, что я проник насквозь,
в эту спальню, словно лунный лучик.
Я к тебе... пока ты сладко спишь,
наполняешь тишину своим дыханием,
знаю, ты во сне меня сканируешь...
согреваю всю молочным пламенем.
Улыбаешься во сне и морщишь носик,
собираешь складочки на лбу,
наслаждение тобой мне мозг выносит,
разрушая глупые табу,
размыкаешь створки устриц глазок,
обножаешь спелые черешни,
кольцами сплетенных рук обвязан,
обнимаю силою нездешней.

Партия вничью

Гербарий снов моих наколотый на воздух,
залистан до лохмотьев потолок.
Глаза слезятся так, как будто кожух
лимонный выдавил на них. Не требуя залога,
чувствительность из пальцев, с каждым годом,
уходит в мысли, в сердце, в остеохондроз,
воспоминания свои мы мажем йодом,
раздумьями седеющих волос.
И север не сойдется с югом дружно,
он ведь, гораздо северней, чем юг,
и значит солнца ему больше нужно,
про расстояние расскажет все каблук.
Тень от меня, длиннее ближе к ночи,
и мне все больше нравится сидеть на даче,
как пугало, привычен воронью.
Я под кофейной чашкой оставляю сдачу...
Счет мой оплачен - партия вничью,
осталось жить привыкнуть друг без друга.

Нейтральные моменты

Несет вселенские потоки, вода
в пространстве без границ и берегов.
Глядит в поверхность времени звезда,
блестят гофринки прожитых веков,
и строки, тихие, в спокойствия моменты,
плывут по звукам, превращаясь в миражи,
в почти нейтральной радости души,
в ней заполняют все апартаменты.
И облаков капустных сморщенные листья,
повисли в невозможной синеве,
прожилками своими ищут лица,
на умудренной жизнью голове
земли, в надежде прислониться
к ботве, увядшей прелести ростка,
который жизнь покинула задолго,
чем он успеет стлеть, пройдут века.
Какому помолиться властелину,
чтоб хоть на треть одну прозреть.
Жизнь успевает раньше нас покинуть,
чем мы решаем, что готовы умереть.

Соитие

В вечернем, в концертном небе,
доигрывал оркестр облаков,
на фортепьянной туче, соло
раздумий о тебе. В тени альков,
интимным сном, воздушный гребень
закалывал над нами полог,
таинственного наслажденья,
что приготовил сумрак на дессерт,
свой баклажановый щербет,
с вкрапленьем звезд по телу,
невероятной вкусноты. И тленье
трепетной свечи пустило локон
голубого дыма, в акапеллу
нашей наготы, которая явлением
дивным, на вскрытых нервах простыней,
неистовым забилась сгустком в кокон.

Утро мое...

По берегу лагуны дивной,
по красоте, потягивающихся, сонных улиц,
по перспективе будущих воспоминаний,
иду от восхищения зажмурясь. Где ранний
свет осколком чешуи залива,
он глаз твой, словно устрицу разжал,
и пробежал внутри тебя приливами,
по тонким чутким нервам, как гонимый
воскресным пробужденьем солнечного взрыва.
А в звонком небе, сумасшествие гамбитов голубей
меня приводит в состояние исступления,
и рокировки белых кораблей,
как исполинских зданий тени,
смещаются по шахматному порту.
И в куполах засвеченных медуз соборов
как будто в чашах с перевернутым эспрессо -
гудит Батисто Перголезе месса -
мурашки месят мою спину в тесто.
Посрамлена сетчатка моих глаз,
в способности вместить все это разом,
и воспринять уже не в силах разум,
нагую красоту воскресную Венеции моей.

Невмоготу...

Звук раздражает только тишину,
и свет возможен только в темноте.
Я принимаю истину одну -
не видно правды во всеобщей правоте.
я вижу свет в просвет своих ладоней,
плодится ржа, на лезвии ножа.
И в вакууме звук теряется и тонет,
и пустота в душе как после грабежа.
А мы способны только делать тени,
своею плотью закрывая свет.
Четырехструнных душ приходит время,
сжимая темпераменты планет.
Дорога уходящая обратно,
меня встречает фразою wrong way,
и встречных фар трясущиеся пятна,
слезят глаза надежностью своей.
Я забреду в слепую черноту,
с пустотами которые на сердце,
оставили ушедшие друзья. Невмоготу
мне слышать правоту, за всякой дверцей,
где младенцы в полотенцах,
мне истину твердят свою пустую.

cogito ergo sum...

Зубною щеткой раздираю дёсны,
До алой лавы.
Я прихожу к тебе, мой пращур крёстный,
В святую лавру.
И прах от ног своих у входа,
Там отрясаю.
Пока свободен - не угоден.
Всё отрицаю.

Пока ногами не пророс я,
В земные жилы.
Покуда угли не принес мне,
Тот шестикрылый.
Пока источник не замерзнет,
Водою стылой.
На перепутии стою,
Нечистой силой.
Всё жду, свершения мечты,
Моей заветной.

Чтоб изо всех зеркал, на всей планете,
Как я молил?!
Пролился светом в Назарете,
Потусторонний мир.
И самодостоверная реальность,
Несотворимой сущностью вошла,
Заполнила наш вакуум сознания,
субстанцией, той стороны стекла.

Ты шла видением по пляжу

Периодические волны,
Дразнили влагой берега,
Рождая газовые формы
И пенистые облака.
В очередной приливной фазе,
Распались в клочья среди скал.
Одета в соляные стразы,
Ты вышла, Мир к ногам упал.
Следы вылизывало море,
И оставался берег чист.
И небо признавалось флоре,
Что первозданный визажист,
Непревзойденные узоры
Нанес, все таинства сложив.

И лучезарность макияжа,
Лазурным бликом от тебя
Вливалась в перламутр пляжа,
Во все что движется и даже,
Во все аспекты бытия…
Играли раковины гимны.
Изгибы призрачных галер,
Салютом пушечным палили,
Из неба падал звездный флер.

Вечер над Гатчиной

Развесилось топленым молоком,
И в Теплой полоская облака,
по Белому гуляет босиком
смущенный, чуть зардевшийся закат.
Из далека уже нераспознать,
где копия а где оригинал,
немыслимо навощенная гладь,
где по краям расцветок карнавал.
В Дворцовом парке, щука и карась,
глядят в Трельяж на острове Любви,
и небу уже некуда упасть,
чтоб красоты такой не задавить.
и все кто приглашен на тайный бал,
в предобморочной тишине стоят,
паркет воды на множество зеркал
растрескался, сверкающей брусчаткой.

Венозно-капиллярные сады

Венозно-капиллярные сады,
с набухшими из почек окончаний,
природа нагнетает в них труды,
руды, земного сока, и воды журчание.
И постигаю я свои пределы,
лишь там, где я могу дышать и жить,
граница нежности к тебе за стратосферой,
и многим дальше остальные рубежи.
В безвластии бессонницы глаза,
снуют радарами в анархии ночи,
и скачет боль внутри как ягоза,
впиваюсь в край подушки, что есть мочи...

На краю конца иглы

Из за изнанки существующего мира,
что уместился на краю конца иглы,
мы смотрим сквозь безоблачные дыры,
тысячелетия быстрей чем жизнь искры.
И порваные облака не в силах
сдержать источник света и тепла,
и пролитые желтые чернила
блестят на бесполезных куполах.
Вселенная - всего лишь только клетка,
внутри проглоченной на завтрак кем то пищи.
Нас выдохнут дымком от сигареты,
(хотя могло быть вариантов тыщи)
сквозняк подхватит, унесет в иные сферы,
крупинкой пыли, мы осядем на пороге,
покуда выдержат хозяев новых нервы,
она надолго там останется в итоге.
А мы все так же, будем приходить с работы,
и целовать любимые глаза,
бороться с надоедливой икотой,
и восхищаться как летает стрекоза...

Мимика

Режут прохожих ножницы,
тротуары джинсами лезвий,
морщится на лицах кожица,
но это не признак болезни.
Это мозг получает приказ,
и разрезаный воздух в нос лезет.
производство множества гримас,
привносит в мир равновесие.
И окажется все прелестным, если
город осмелится, за толпами
не прятаться и небо по крышам лестницам,
вприпляску, в ладоши хлопая,
пустится, с ветром в диксиленде,
наигрывая на скатах крыш,
что то миленькое из легенды
джаза, оранжируя пышно.
И сразу, софитами звезд,
подсветится рампа млечного пути,
и пропасть вселенной проявится в рост,
и звуком нальётся насос в груди.

Поелику

А мне не кажется, я просто точно знаю,
что все что я пишу - посвящено тебе,
поелику я мысли открываю, до крайней
крайности, до спазмов в голове.
И я делюсь на все четыре стороны,
и темпераменты сливаются в одно,
и бороны слетаются как вороны,
рыхлить, расклевывая мозга полотно.
И я как шмель пролистываю цвет,
и погружаюсь в самые средины
гордыни, что использует Брегет
мой измеряя расстояние в пустыне
отпущеных мне лет. И берегов
не знает моё чувство, и до коле,
его я подчиняюсь силе воли, любовь
всего меня пронзает своей болью...

Дождь это волосы неба

Прозрачные волосы неба -
наклонные локоны струй,
уложены радуги гребнем,
в пронзительный цвет поцелуя.
И ветер прической любуясь,
колдует природой надменно.

И стон не передать в глазах,
и кажется, что силой мысли,
магическая фирюза,
кристализуется из брызг.
Когда набрасывает невод,
сплетенный из самих желаний,
волшебник тайный, непременно
за грань поманит нас губами... ? ?

И одинокий, и голодный...

Актинолитовые щеки океана
втираются в доверие берегов,
и память со сноровкой клептомана,
выхватывает вновь, из облаков
воспоминаний о тебе, зигзаги мыслей,
как молнии пронзительные вспышки.
Солоноватые размазываю брызги
интимной близости от массажа лодыжки.
И одинокий, и голодный гризли,
свой нерастраченный суммарный лексикон,
несет в провисших складках своей жизни,
как жертву на последний рубикон,
где в унисон с ней будет только сон.
И махаон крылом стыдливо скроет небо,
и сила зависти сравняет Вавилон,
ни тьма, ни свет, не видели той неги,
лишь ожидали этой сцены, испокон.

Чувственный диализ

И снова ветер, с этой стороны,
плывут послания в прозрачной сини,
фрамуги глаз смыкаются в бессилии,
чтоб успокоились немного молчуны.
Сопротивление рождает звук,
когда, движение - неслышимо всегда.
И тишина к вискам перемещает руки,
движеньем губ мы провожаем поезда.
Все мы заложники своих предубеждений,
они и правят нами иногда,
когда им удается, в свое время,
наш разум отключить - вторгается беда.
Тюрьма из предрассудков и сомнений,
не пропускает в нас сравнительный анализ,
и несвободы тягостное бремя,
блокирует наш чувственный диализ.

ничёсе...вы бы еще книгу скинули

Никогда не получала столько... удовольствия. От чтения стихов.